Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

как бы ни маскировал это её рассудок; именно сие заставило твою сестру обогнуть половину земного шара в поисках тебя, а вашего отца – искать её, чтобы вернуть домой. Именно к этому волей-неволей тянется, будто к свету цветок, твоё собственное сердце: превратить вас в одно – цельное и вскормленное, как никогда с рождения; или, словно стрелку к магниту, направить в гавань вашей судьбы! Того же жажду и я сам! И ничего более: я – Жених Всеохватности, Слиятель Противоречий, Супруг всего Творения, Космический Любовник! Генри Мор и Исаак Ньютон суть мои сводники и aides-de-chambre[345]; я часть за блистательной частью познал мою великую Невесту и возлюбил её disjecta membra[346], но томлюсь по Целому – по шипу в пазу, соединению полярностей, бесшовной вселенной, символом коей являетесь вы двое, in coito[347]! У меня нет родства, которое задаёт цель и место в порядке Природы – прекрасно: я пребываю вне Её и буду Ей господином и супругом!

Берлингейм настолько возбудился собственной риторикой, что в конце принялся расхаживать по каюте, жестикулируя, а голос его достиг высоты и звучности речи Энтузиаста[348]. Эбенезер, даже не будь он слишком смятен для скепсиса, едва ли усомнился бы в искренности прежнего наставника. Но он был ошарашен как осознанием, так и ужасом, потому схватился за голову и застонал.

Берлингейм остановился перед ним.

– Ты же, конечно, не станешь отрицать долю своей вины?

Поэт покачал головой и ответил:

– Я не стану отрицать, что душа человека глубока и пестра, словно Небесные сферы, или что в зародыше он обладает совокупностью полюсов и возможностей. Но меня потрясли твои слова о нас с Анной!

– Что я такого сказал, помимо того, что вы – люди?

– Этого вполне достаточно, – вздохнул Эбенезер.

К тому времени восточный горизонт ярко озарился солнцем, и «Пилигрим» ходко шёл по Заливу в направлении Пойнт-Лукаута и Сент-Мэри-сити. Другие пассажиры проснулись и засуетились у себя в каютах. По предложению Берлингейма оба закутались в шарфы и куртки, после чего вышли на палубу, где было удобнее говорить приватно.

– Откуда ты знаешь, что Анна в Сент-Мэри? Почему она не поехала сразу в Молден?

– В этом виноват твой слуга Бертран, – ответил Берлингейм и, рассмеявшись при виде оторопи Эбенезера, признался, что в сентябре, отправив лакея из дома капитана Митчелла в Сент-Мэри-сити, он поручил тому не только забрать поэтов сундук, но и по возможности предъявить на оный права под видом самого Лауреата, чтобы сбить Джона Куда со следа, пока они будут добираться до Молдена. – Для этого я опрометчиво одолжил ему твоё предписание…

– Моё предписание?! Значит, это правда – ты выкрал его в Англии!

Берлингейм пожал плечами.

– Не я ли собственноручно его начертал? Да и не вышло бы хуже, будь Паунд уверен в твоей личности? Так или иначе, задание твоего слуги было отчасти опасным, и я подумал, что если Куд похитит или убьёт его с бумагой на руках, то может счесть самозванцем тебя самого – это полностью перенаправит его компас! Однако же Бертран, похоже, не удовольствовался вызволением твоего сундука и прошёлся по Сент-Мэри-сити парадом, объявляя о своей должности в каждой ночлежке и кабаке.

Потому и вышло, сообщил далее Берлингейм, что Анна, достигнув какое-то время тому назад порта Сент-Мэри, поневоле решила, что брат её находится в городе, и сошла на берег, чтобы его разыскать.

– Сам я ничего об этом не слышал, пока к капитану Митчеллу не заявился старый Эндрю; в Лондоне он узнал о моём местопребывании и, как ты, подумал, будто его дочь приехала с намерением стать моей женой. Однако он убеждён, что и сын участвует в заговоре, зачем-то сводит нас: когда он не сегодня завтра узнает о положении дел в Молдене, то решит, что ты бежал с нами в Пенсильванию, куда стремятся все, кто скрывается от ответственности – поверит в это тем более потому, что с момента высадки Анны никто не видел и не слышал ничего ни о ней, ни о лже-Лауреате. – Берлингейм со свистом втянул воздух краем рта. – Я собирался остаться с Эндрю под видом Тимоти Митчелла, дабы остудить его гнев и узнать о связи того с лордом Балтимором, но столь напрасны были мои поиски родни в этом мире и так много они возбудили негодования, что играть эту роль далее небезопасно.

Эбенезер осведомился о теперешних планах наставника.

– В Сент-Мэри мы сойдём, – сказал тот. – Ты отправишься по людным местам расспрашивать об Анне и Эбене Куке, а я в одиночку пущусь на поиски Куда.

– То и другое сразу? Разве не важнее сперва отыскать мою сестру, пока с ней не стряслась какая-нибудь беда?

– Это лишь два пути, ведущие к одному финалу, – ответил Берлингейм. – Никто лучше Куда не ведает, что творится в Мэриленде, и почём нам знать – он мог уже схватить обоих. К тому же, если я вотрусь к нему в доверие, этот человек способен помочь нам вернуть твоё поместье. В конце концов, он только порадуется, если услышит, что Лауреат Мэриленда – его союзник!

– Не так быстро, – возразил Эбенезер. – Я, быть может, и разуверился в Балтиморе, но Джону Куду не присягал. В любом случае, как тебе прекрасно известно, Лауреатом я никогда не был, а даже если бы был, то больше не буду. Взгляни. – Поэт извлёк из-за пазухи конторскую книгу и предъявил Берлингейму законченную «Мэрилендиаду», которую, отказавшись от панегириков, переименовал в «Торговца дурманом». – Назови эту вещь неуклюжей, – молвил он вызывающе, – но она честна и может уберечь от моих злоключений других.

– Душевное бывает безыскусным, и наоборот, – постановил заинтересовавшийся Берлингейм.

Он положил раскрытый гроссбух на перила и несколько раз внимательно перечёл сочинение, пока «Пилигрим» спешил по Заливу к Пойнт-Лукауту, где в Чесапикский Залив впадает река Потомак. Хоть наставник не дал ни хвалебных, ни хульных комментариев, он, когда пришло время пересаживаться на лихтер до Сент-Мэри-сити, настойчиво предложил направить поэму далее с «Пилигримом» Бену Брэггу в «Знак Ворона» на Патерностер-роу.

– Но он уничтожит её! – воскликнул Эбенезер. – Помнишь же, как я в марте натолкнулся на эту книгу?

– Не уничтожит, – заверил Берлингейм. – Брэгг обязан мне тем, чего я не стану описывать.

Времени на обдумывание предложения не оставалось: не без дурных предчувствий поэт позволил бывшему наставнику доверить «Торговца дурманом» капитану барка, который также вернул остаток его платы за проезд до Англии, и после этого спутники отправились паромом в Сент-Мэри-сити.

Глава 3. Беседа Экс-Лауреатов Мэриленда, достодолжно касающаяся злоключений