Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

твоего шестнадцатилетия – и Водолей разразился метеоритным дождём, хотя время для него уже несколько дней как миновало. Я засиделся на воздухе допоздна, чтобы понаблюдать за этими падающими звёздами и нанести их на карту моего собственного изготовления; был до того поглощён работой, что, когда Анна подошла сзади…

– Ни слова больше! – крикнул Эбенезер. – Ты забрал её девственность, да проклянёт тебя Бог, и говорить тут не о чем!

– Напротив, – ответил Берлингейм, – мы несколько часов обсуждали тебя, спавшего в своей комнате. Анна уподобила тебя Люциферу – утренней звезде, а себя – Геспер, смертной звезде вечера. Когда же я сообщил ей, что эти звёзды-близнецы суть одно и то же, да и вообще являются планетой Венерой, а не звёздами, то она чуть не лишилась чувств из-за ряда знамений, заключавшихся в сём факте! Тогда мы надолго застряли в летнем доме и провели в нём ещё много благоуханных ночей, но клянусь, я всегда тешил её лишь как замена тебя и никак иначе.

– Боже, и ты полагаешь, что это говорит в твою пользу?

Берлингейм улыбнулся.

– Тебе придётся скушать два факта, Эбен. Первый – то, что, как ты мог догадаться, я люблю не часть мира, а его разноцветное целое со всеми крайностями и противоречиями. Я очарован одинаково Кудом и Балтимором, за что бы они ни ратовали, и ты знаешь, сколь разная почва усваивала моё семя. По этой самой причине я никогда не любил ни тебя, ни твою сестру Анну – только обоих нераздельно, и я не мог вожделеть кого-то одного из вас, без другого. Отсюда вытекает второй факт: чёрт знает, как часто разогревалась её кровь, когда она заговаривала о тебе, и чёрт знает, сколько раз я целовал её как символ вас обоих и играл в низкопробные, ею изобретённые игры, и всё же сестра твоя – по-прежнему девственница в том, что касается меня!

Он рассмеялся, видя потрясение и неверие Эбенезера.

– Нужно переварить, да? Подумай, с каким наслаждением она ребёнком изображала Елену для твоего Париса, но по ошибке постоянно называла тебя «Поллуксом»[324]! Вспомни тот день на Темз-стрит, когда ты попрекнул её отсутствием ухажёров и поддразнил, предложив меня…

Эбенезер схватился за горло.

– Пресвятая Дева!

– Она ответила, – продолжил Берлингейм, – что поиски воздыхателей были бесплодны, «поскольку человек, которого она любит, по ошибке приходится ей братом-близнецом»! И в свете сказанного мною поразмысли над серебряным украшением вашей матери, которое Анна вручила тебе на почтовой станции: знал ли ты, что она прочитывала буквы «ANNE B» как соединение «ANN» и «EB»? Может ли поэт быть слеп к значению этого дара и манеры его вручения?

– Если поразмыслю, то рискую выблевать ужин, – простонал Эбенезер. – Но должен признать, что во всём сказанном присутствует некоторый смысл… – Его лицо посуровело. – Кроме того, что она ещё девица! Это чересчур!

Друг пожал плечами.

– Хочешь верь, хочешь нет. Молюсь, чтобы мы скоро нашли её – сможешь тогда, если угодно, заручиться мнением врача.

– Но твоя похвальба в кембриджской таверне!

– Многие тасуют карты, которые не играют. Я мог бы с той же лёгкостью отыметь тебя в хлеву Билла Митчелла, но правда в том, как уже сказано, что томлюсь я не по тому или другому из вас, а по обоим как одному. Наверное, настанет день, когда тайное вожделение Анны одержит верх над рассудком, как и твоё собственное (которое, сколько ни отрицай, мне очевидно!), и если такой день забрезжит, то я, быть может, обрушусь на вас кулём на куль, как поступил с любовниками Катулл, и, опять же, как этот шустрый поэт, пришпилю тебя к твоим трудам – нет, насажу обоих, словно мясных голубей на вертел!

Эбенезер поёжился.

– Слишком много, Генри, чтобы впитать: Куд – герой, мой отец разыскивает в Мэриленде Анну и сходится со злодеем Балтимором, сама сестра ещё девица, а ты после всего, что вывалил, оказываешься совершенно невинным и по-прежнему – моим другом! Представь: ты нисколько не упрощаешь дела, когда заявляешь, будто страсть Анны взаимна! Столь распутная мысль мне и в голову не приходила!!!

Берлингейм поднял брови.

– Значит, ты ловко провёл своих слуг в Сент-Джайлсе. Миссис Твигг имела обыкновение рассказывать мне…

– Она была старой хрычовкой с гнусным воображением!

– А то! У них был даже стишок, который…

– Знаю я этот их мерзкий стишок, о чём бы он ни был, – нетерпеливо сказал Эбенезер. – Я сызмала слышал таких десяток. Не новость для меня, учти, и твой злокозненный наговор, хотя ничуть не удивлён, что ты подобное мнение разделяешь. Мы с бедной Анной с рождения дышали в атмосфере двусмысленности, нам часто приходилось краснеть и опускать глаза. С тех пор, как мне исполнилось десять, отцовская прислуга воображала о нас худшее лишь потому, что мы – близнецы. Сестре не повезло, её тело расцвело рано, и даже закадычные подруги – даже та самая Мег Бромли, которая носила ей твои письма с Темз-стрит – все заявили, что её созревание – моя работа, и своим перешёптыванием доводили Анну до слёз! Имей в виду, что всё это говорилось без каких-либо оснований, кроме близнячества и того факта, что мы, в отличие от многих братьев и сестёр, никогда не ссорились – предпочитали любострастному миру общество друг друга! Мне этого не постичь.

– Значит, при всей твоей кембриджской учёности ты не учён и вполовину, как твоя сестра! – рассмеялся Берлингейм. – Когда я впервые распознал её беду ещё до того, как Анна поняла оную сама, мы предприняли пространное и тайное изыскание касательно близнецов – их места в легендах, религии и мире. Таким исследованием я намеревался не столько излечить её зуд – по поводу которого я вовсе не был уверен, что он порочен – сколько понять его, увидеть в перспективе пёстрой истории вида и через это постичь наиболее просвещённый способ с ним разобраться. Незачем говорить, что интерес мой был столь же искренним, сколь и её; я ясно понимал: любовь ко мне, в которой она часто клялась, была любовью к тебе – перенаправленной и переиначенной благочестивым сознанием. Когда Анна бежала в летний дом, где ждал её я, она уподоблялась ветренице, стремящейся в монастырь, чтобы сделаться невестой Христовой, и я всерьёз опасался, что если в скором времени не излечить недуг, он полностью лишит её рассудка или толкнёт к какому-нибудь заместителю, не столь пекущемуся о её чести, как я.

– Боже правый!

– Поэтому я поощрял Анну, – продолжил Берлингейм. – Я признался ей в любви – сказал, как понимаешь, полуправду – и мы совместно приступили