Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

Вскоре после прибытия в Провинцию несколькими месяцами ранее губернатор Фрэнсис Николсон заявил о намерении переместить администрацию Мэриленда из города Сент-Мэри-сити, на беду свою связанного с лордом Балтимором, якобитскими и каролингскими правителями и римско-католической Церковью, в город Энн-Эрандел на реке Северн, который был дважды и приятно удобен тем, что занимал главенствующее положение на Чесапике и имел протестантскую историю. Хотя фактический перенос правительственных документов и официальная смена названия столицы с Энн-Эрандел на Аннаполис планировались не раньше конца февраля, последствия сего решения уже стали заметны в Сент-Мэри-сити: улицы обезлюдели; капитолий и другие общественные здания практически опустели, а сколько-то гостиниц и частных домов было брошено или заперто и заколочено.

Перед арочным входом в ратушу Берлингейм сказал:

– Наши поиски ускорятся, если мы двинемся в разных направлениях: ты поспрашиваешь в тавернах и на пристанях, а я углублюсь в город. На закате встретимся здесь и поужинаем – даст Бог, с нами откушает и твоя сестра!

Эбенезер согласился и с предложением, и с пожеланием, так как хотя перспектива разбирательства с Анной после берлингеймовых откровений его удручала, он беспокоился о её безопасности в Провинции.

– Но если мы волею случая найдём её, то что потом? – спросил он со слабой улыбкой.

– Ну так Куд, быть может, изыщет способ забрать у Уильяма Смита Кук-Пойнт, и мы, когда успокоенный Эндрю вернётся в Англию, осядем в Молдене втроём. Или, возможно, подадимся в Пенсильванию, как уже подозревает твой отец: Анна, коли примет меня, станет миссис Николас Лоу, а ты под nom de plume[349] будешь поэтом-лауреатом Уильяма Пенна! Это неописуемо бодрит, когда терпишь фиаско – убить своё старое «я» и произвести на свет новое! Но цыплят по осени считают, и пусть они сначала вылупятся.

Итак, они разделились: Берлингейм углубился в город, а Эбенезер пошёл к стоявшей неподалёку гостинице. Войдя, он обнаружил за едой и питьём с десяток или больше горожан и не сумел набраться храбрости, чтобы расспрашивать их сходу. Во-первых, поэт не обладал необходимой нагловатостью журналиста или коммивояжёра; во-вторых, он оставался слишком обескураженным событиями недавнего прошлого, чтобы ясно понимать, как относиться к своему нынешнему положению. Давно ли он закончил «Торговца дурманом» в своей молденской комнате? Не далее, чем вчера вечером, хотя казалось, будто прошло полмесяца, ведь с тех пор ему пришлось усвоить не меньше дюжины удивительных фактов, каждый из которых заслуживал самого тщательного обдумывания и корректировки позиции, а некоторые требовали немедленного и энергичного действия:

Он стал крепостным слугой хозяина Молдена.

Отец находился в Мэриленде и держал путь в Кук-Пойнт.

Жена Сьюзен Уоррен оказалась его Джоан Тост из Лондона, но сделалась рабыней опиума, жертвой постыдной болезни и шлюхой дорчестерских индейцев.

Вдобавок её изнасиловал Мавр Боабдиль, а Эбенезер чуть не сделал того же.

Бежав от неё, он совершил бесчестнейший в жизни поступок – поистине худший, не считая сорванных злонамеренных поползновений на «Киприде» и в особняке капитана Митчелла.

Лорд Балтимор, возможно, вовсе не был воплощением Добра, как Эбенезер полагал, а Куд – средоточием Зла. Если Берлингейм сказал правду, то всё наоборот. Вдобавок Эндрю мог участвовать в коварнейшем заговоре.

Его наставник Берлингейм, возможно всё-таки был Эбенезеру верным другом, воспламенённым страстью к нему и Анне как единому целому.

Сестра сию секунду находится где-то в Провинции.

Она осталась невинной, несмотря на близость с Берлингеймом.

Она любит не Берлингейма, а брата, но слишком смутно и потаённо для собственного понимания.

А у него самого нет ни цели, ни планов на будущее, ни знания, куда податься – в миру он сирота, как Берлингейм, но без телесных, финансовых, умственных, чувственных и духовных ресурсов этого джентльмена.

С такими-то предпосылками, от коих впору лишиться Рассудка, как подойти к незнакомцам и хладнокровно задавать вопросы? Даже от их поверхностно любопытных взглядов при его появлении у поэта похолодело внутри, а к лицу прилил жар. Слабая решимость испарилась; на часть тех денег, что доверила ему Джоан Тост, он впервые со вчерашнего дня купил еды, а съев её – покинул гостиницу. Несколько минут Эбенезер беспорядочно бродил по неухоженным улицам, словно надеялся наткнуться на Анну собственной персоной. Позволь время года, он, несомненно, так и продолжил бы весь день, ибо нехватка отваги мешала осознать, в сколь серьёзный переплёт могла угодить сестра, а на закате со вздохом отчитался бы перед Берлингеймом в бесплодности расспросов. Однако вскоре сырой ветер с реки Сент-Мэрис пробрал его до костей; пришлось укрыться в очередном безымянном кабаке – единственной таверне помимо первой, какую он посетил – и, клацая зубами, заказать рому.

Эбенезер отметил, что сие заведение было обставлено менее элегантно, чем предыдущее: пол устлан устричными раковинами, столы без скатертей, а пахло сложной смесью стоялого дыма, затхлого пива и несвежих морепродуктов. Последний аромат тянулся, похоже, не столько из кухни, сколько от просыревшей одежды завсегдатаев, которые и в прочих отношениях походили на рыбаков. Не обращая ни малейшего внимания на Эбенезера, они беседовали о сетях и погоде или копались в бородах и таращились в стаканы. Хотя их безразличие напрочь исключало любые расспросы, оно в то же время позволило поэту слегка расслабиться в их присутствии; он оказался в состоянии придвинуть стул к очагу и, попивая ром, даже осмелился пристальнее взглянуть на окружающих.

В одном углу он заметил человека, который спал, навалившись на стол. Эбенезер не мог сказать, что именно усыпило того – спиртное, отчаяние или простая усталость, но сердце поэта забилось чаще, ибо хотя тип был не чище и не менее оборван, чем компаньоны, платье его знавало лучшие времена и было не из скромной шотландки трудяг, а из сливяно-чёрной саржи с серебристой прюнелью – точно такое Эбенезер надел, отправляясь на аудиенцию к лорду Балтимору, а следующим днём упаковал в сундук для переправки в Мэриленд! Существование двух одинаковых камзолов было крайне маловероятным, поскольку Лауреат выбирал одежду сам и приказал перешить по моде, которую навряд ли встретишь вне Лондона; тем не менее он не рискнул будить спящего, а вместо этого подал знак принести ещё рома и осведомился у подавальщика, что это за соня.

– Наверное, губернатор Николсон или король Вильгельм, – ответил тот. – Не моё дело лезть в дела посетителей.

– Конечно, конечно, – упёрся Эбенезер и настойчиво вложил ему в ладонь два шиллинга. – Но мне немного важно знать.

Подавальщик изучил монеты и, видимо, счёл их