Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

– Дело в том, – заявил он, – что никому не известно, кто этот малый, хотя он ночует наверху, а ест вот за тем столом.

– Ну и сведения! И ты хочешь за них два шиллинга?

Подавальщик укоризненно воздел палец и пояснил, что спящий не чужак в Сент-Мэри – на самом деле он уже несколько месяцев как зачастил в таверну, но ходят слухи, будто этот тип не тот, за кого себя выдаёт.

– Он всячески уверял, что является Лауреатом-Поэтом Мэриленда по имени Эбенезер Кук, но либо это величайший мошенник из всех, кто когда-либо рыскал по Сент-Мэри, либо он боится собственной тени.

Эбенезер выказал столь серьёзный интерес к этому заявлению, что ему пришлось выложить ещё один шиллинг.

– Он прибыл в город в минувшем сентябре или октябре, – продолжил подавальщик, пряча деньги в карман, – хотя никто не знает толком, когда и как, ибо флотилия пришла и ушла за несколько недель до того. Одет был так же, как изволите видеть сейчас – казался вылитым щёголем из колледжа Святого Павла и страсть как важничал. Называл себя Лауреатом Мэриленда Эбеном Куком.

– Жульничество, Иисусе Христе! – воскликнул Эбенезер. – И никто не усомнился?

– Такие нашлись, – признал подавальщик. – Когда бы с него ни спросили стихов, он отвечал, что музы, дескать, в тавернах не поют, или что-то вроде того, а когда поинтересовались, как это он так припозднился из Англии, заявил, будто был похищен пиратами с «Посейдона», посудины Джима Мича, прежде, чем флотилия достигла мысов Кейпс, а после брошен за борт, но выплыл на берег и очутился в Мэриленде. Остряки над ним посмеялись, но вскоре его рассказ подтвердил сам полковник Роботэм, советник…

– О, нет!

Подавальщик уверенно кивнул.

– Полковник и его дочь познакомились с ним на «Посейдоне» и видели, как того похитили вместе со слугой и тремя матросами, о которых с тех пор ничего не слыхали. Кое-какие скептики сомневаются до сих пор, потому что за все эти месяцы парень не выдал ни строчки стихов, а для того, чтобы повергнуть его в панику, достаточно упомянуть его папашу Эндрю или тестя.

– Тестя?! – Эбенезер встал. – Ты имеешь в виду Уильяма Смита, бондаря?

– Не знаю никакого бондаря Смита, – рассмеялся подавальщик. – Я говорю о полковнике Роботэме из Талбота, которому достаточно запудрили мозги, чтобы он взял этого парня в зятья, но после полковник прослышал о другом типе по имени Эбен Кук! Он хочет подать на самозванца в суд, но этот малый, который здесь, тем временем настолько боится того…

– Довольно, – мрачно проговорил Эбенезер.

Оставив нетронутым новый стакан рома, он без колебаний проследовал к столу спящего и, видя, что там действительно прикорнул Бертран Бёртон, обеими руками встряхнул его за плечи.

– Проснись, негодяй!

Бертран мигом сел прямо, и тревога, вызванная столь настойчивой побудкой, преобразовалась в ужас, когда он увидел, кто именно его трясёт.

– Подлец! – яростно прошипел Эбенезер. – Что ты на этот раз натворил?!

– Стойте, господин Эбен! – прошептал лакей, жалобно оглядываясь, дабы оценить опасность своего положения. Но те посетители, которые вообще заметили происходящее, взирали на них с самым праздными весельем и любопытством, не выказывая ни тени понимания. – Давайте же отсюда уйдём и поговорим! Мне нужно столько вам рассказать!

– А мне – тебе, – неприязненно отозвался поэт. – Побаиваетесь, значит, господин Лауреат, за ваше благополучие?

– Не без оснований, – признал Бертран, продолжая озираться. – Но больше за ваше, сэр, и вашей сестры Анны!

Эбенезер стиснул его кисти.

– Будь ты проклят! Что тебе известно об Анне?

– Не здесь! – взмолился лакей. – Идёмте ко мне наверх, там можно разговаривать без опаски.

– Тебе нужно бояться, не мне, – сказал Эбенезер, но позволил Бертрану устремиться в свою комнату. Он обратил внимание, что лакей от парика до туфель был одет в предметы туалета из его сундука, теперь куда менее пригодные для но́ски и нуждавшиеся в чистке, но сам слуга, хотя и с затуманенным от сна и смятения взором, выглядел намного лучше, изображаючи лауреата. Он отъелся и был исполнен достоинства даже в растрёпанном виде, бесспорно выглядя фигурой куда более привлекательной, чем его господин. К тому времени, когда они вошли в Бертранову комнату, вся меблировка которой сводилась к кровати, стулу и подставке для кувшина, Эбенезер еле сдерживал негодование.

Однако лакей заговорил первым.

– Как это, сэр, вы здесь очутились? Я думал, вас держат в Молдене в плену.

– Ты знал?! – Эбенезер побледнел. – Ты знал о моём прискорбном положении и пользовался им???!!! – Гнев настолько его подкосил, что пришлось присесть на стул.

– Прошу, выслушайте и меня, – проскулил Бертран. – Да, поначалу я изображал вас из тщеславия, но вскоре был принуждён делать это волей-неволей, а когда прослышал о вашем заточении, моей единственной целью стало сослужить вам службу.

– Знаю я твои службы! – крикнул поэт. – Именно у меня на службе, на «Посейдоне», ты просадил мои сбережения, да ещё и прославил меня как соблазнителя дам!

Однако Бертран, едва ли напуганный, настоял на более полном разъяснении собственной позиции.

– Никто на свете сильнее, чем я, – заявил он, – не хотел бы остаться в Лондоне с моей Бетси, и пусть мой несчастный стручок попытает удачи с Ральфом Бердсаллом – как говорится, лучше лишиться ломтя, чем цельного каравая. Однако Судьба рассудила иначе, и…

– Оставь свою горестную преамбулу и переходи к лживой байке, – потребовал поэт.

– Я что хочу сказать, сэр – вот моя доля: в половине земного шара от услады сердца, поруганный и обречённый утонуть проклятыми пиратами, и ещё пуще огорчённый утратой моего острова в океане…

– Утратой твоего острова в океане?!

– Да, сэр – то есть я имею в виду, что не каждый день человек видит, как у него из рук, так сказать, уплывают семь золотых городов, как оно получилось, не говоря уж о моих светлокожих языческих девоньках, которые исполнят любой мой дьявольский гадкий каприз, что взбредёт на ум, и будут каждый час приносить пирогов и лёгкого пивка…

– Давай-давай, распускай слюни!

– И был там мой благородный Дыропахарь, благослови его душу – большой и чёрный, как шотландский бугай, и вполне мужичина, чтобы взломать Вавилонскую Блудницу, но притом прихожанин столь кроткий, что впору любому богу похвастаться – которым вы с лёгкостью пожертвовали, чтобы выхаживать зловонного дикаря…

– Святые угодники, кончай же с историей и переходи к своим выдумкам! Я присутствовал там!

Бертран заявил, что не оспаривает этого утверждения.

– Единственная цель моих отсылок, – сказал он, – это помочь вам впитать горечь моих тягот, когда свинарка сообщила нам, что то был Мэриленд, и мне пришлось, так сказать, пасть с Небес в Преисподнюю…

– Будь то