Я рождён от дьявола - Жан-Кристоф Гранже

Конечно, после этого вторжения у меня случился ещё более сильный рецидив. Каждая минута дня — пытка. Я вижу его повсюду. Я слышу его, я чувствую его присутствие. Тень перестала быть тенью, теперь это его приглушённое присутствие. Шорох перестал быть звуком, теперь это откровение о его близости… Я содрогаюсь, дрожу, мне трудно дышать. Всё моё существо изменилось, я чувствую себя подавленным.

Мне потребовалось много дней, чтобы вернуться к уверенности в себе, но в то же время я вижу признаки физического улучшения. Мои мысли несутся с бешеной скоростью, я одержима мыслями, но мой метаболизм, лишенный таблеток Жан-Клода, обретает равновесие. Это парадоксально: я нахожусь в психиатрической больнице и переживаю абстинентный синдром.

Мне нельзя звонить родителям, но я могу им писать. В ответ я получаю новости от Жан-Кристофа. Андре присылает мне фотографии, а Луи ведет для меня что-то вроде еженедельного дневника. Я чувствую себя так, будто нахожусь рядом с ними. Моя сестра Даниэль и мой младший брат Жан-Луи тоже пишут мне. Я чувствую себя окруженной людьми и, как ни странно, свободной. Жан-Клода больше нет рядом, чтобы встать у меня на пути, изолировать меня, заточить в тюрьму.

Мой мозг тоже постепенно восстанавливает свои функции, хотя я всё ещё страдаю от провалов в памяти. Это пугающее ощущение. Когда я пытаюсь вспомнить какое-то событие, сцена закрывается непрозрачной полосой, как на тех фотографиях, где кто-то пытается скрыть лицо. Врачи меня обнадёживают, уверяя, что эти симптомы быстро пройдут.

Я пишу Андре:

«Я не опустошена и не чрезмерно взволнована, я не злюсь, я лишь испытываю своего рода разумное смирение, с огромным желанием жить спокойно с Жан-Кристофом и вами».

«Что касается моего маленького проказника, я его на фотографии не узнала! Неужели, уже такой большой мальчик, выглядит таким серьезным, почти несчастным! Надеюсь, это просто фотография создает такое впечатление…»

«Хотя я и рада этой фотографии, я не могла перестать плакать из-за неё! Не могли бы вы сделать ещё один снимок, где он смеётся и играет? На этом он выглядит таким серьёзным. Мне всегда кажется, что он вот-вот заплачет. Он унаследовал это от меня; как только он перестаёт смеяться, он выглядит грустным!»

«Что касается моего любимого мальчика, я вижу, что больше не могу дать ему никаких советов… Кажется, всё идёт идеально. Хорошо ли он играет? Смеётся ли он? Не похоже ли, что все эти события как-то негативно на него повлияли?»

Теперь я живу в ритме этих писем, тех, которые пишу, тех, которые получаю. Я издалека делюсь с вами повседневной жизнью дома № 4 по авеню Куртелин, и это лучшее лечение, которое я могу себе представить.

Ещё одно письмо:

«Наконец, короткое сообщение. Разрешено. Мне становится лучше, хотя бывают и взлеты, и падения. Я никак не могу обрести равновесие. Вчера приходила мадам д'Аллонн, психиатр. Она мне очень нравится, и я ей доверяю. Мне нужно остаться здесь еще немного…»

«Как поживает мой маленький проказник? И как ты справляешься? Надеюсь, ты не ездишь дважды в день на автобусе между авеню Куртелин и Шарантоном с тем парнем? Это было бы безумием. Мне хочется думать, что вы двое остаетесь в Шарантоне. Это даст вам передышку от ваших мужчин».

«Показывайте Жан-Кристофу мою фотографию каждый день. Чтобы он меня не забыл!»

«Передай моему малышу от меня большой, нежный поцелуй, и тысячу больших поцелуев тебе. Не могу дождаться нашей новой встречи».

Эти письма полны противоречивых чувств. С одной стороны, я изо всех сил стараюсь показать, что мне становится лучше; с другой — сам процесс написания этих строк разрывает мне сердце, напоминая об ужасе ситуации. Они снаружи, я внутри. Они живы, я мертв. Календарь разворачивает эту еженедельную трагедию, этот навязчивый рефрен, и никаких изменений не предвидится.

Кроме того, «за пределами дома» тоже не тот рай, который я себе представляю. В одном из своих писем Андре признается, что Жан-Клод возобновил свои нападки. Он официально обвинил меня в том, что я покинула семейный дом, и натравил своих адвокатов на моих родителей, чтобы как можно скорее вернуть нашего сына. Он даже послал судебного пристава проверить, действительно ли ребенок жил с бабушкой и дедушкой, пока меня не было.

Этот план граничит с гениальностью: он отправил меня в психиатрическую лечебницу, чтобы наглядно продемонстрировать, что я — негодная мать, неспособная заботиться о своем сыне.

В письме мой отец рассказывает об этих нападениях, где Жан-Клод говорит о похищении, отстаивает свои права на ребенка, угрожает посадить Луи «в хижину» или отправить его обратно к границе (мой отец до сих пор не получил французское гражданство).

Читая эти строки, я испытываю весь ужас Сен-Манде. Жан-Клод подобен малярии, которая никогда не закончится, чьи повторяющиеся приступы вспыхивают без предупреждения. Лихорадочные припадки, поглощающие все на своем пути.

Беспомощный, я пишу письма насмешливого характера. Мои слова, написанные мелким, детским почерком, запертые в комнате без ручки, звучат как несколько капель святой воды на углях ада.

Я знаю, что мой стиль наивен, но моя история — это история преданной, оскверненной невинности. Не существует тысячи способов быть двадцатилетним.

«Если будет еще одно нападение, не стесняйтесь начать полномасштабную судебную тяжбу. У нас хорошие отношения с тетей, и это невероятная удача! Как же вы были правы, ответив тем же!»

«Тата» — это Колетт, сестра Андре, работающая на простого адвоката, очень слабого противника юристов моего отца (включая Жан-Луи Тиксье-Виньянкура, крайне правого политика, защитника Селин и членов ОАГ, компаньона Жан-Мари Ле Пена… Лучшего кандидата для поддержки интересов моего отца и представить нельзя, дьявол вступает в связь с дьяволом…).

«Я жду врача из Аллонна со дня на день, но вы должны понимать, что здесь пациентов выписывают только тогда, когда они действительно выздоровели, и они не шутят! Они правы, знаете ли! Я ни за что не хочу рецидива!»

В итоге я убедил себя в своей болезни. До болезни есть идея. До тела есть разум. Именно разум Жан-Клод сумел заразить. Из-за постоянного лечения я в конце концов поверил, что болен.

Мой собственный стиль вызывает у меня улыбку – улыбку, смешанную со слезами. «Это не шутка», «Ну и что с того!» – таковы жалкие выражения лица девушки, запертой за решеткой.

Иногда я вспоминаю свадебную фотографию, сделанную моим отцом: белый костюм, шляпа из тафты, коричневая кожаная сумка с зернистой текстурой… Как я могу поверить,