Я рождён от дьявола - Жан-Кристоф Гранже

Вместо этого я обнаруживаю большой фахверковый дом с шиферными крышами в нормандском стиле. Его освещенные окна мерцают под хрустальным куполом, напоминая гирлянду рождественских огней. Конечно, все сделано из картона, или почти из картона. Простая аналогия: я всегда считал, что материалы, используемые в Соединенных Штатах — искусственный камень, искусственное дерево, искусственная черепица — являются квинтэссенцией страны: всегда фальшивые, поддельные, всех оттенков, во всех формах.

Это место совсем не похоже на мотели из моих любимых фильмов, но в нем все равно чувствуется немного атмосферы «Сияния», что меня не смущает. Я звоню в колокольчик на стойке — тот самый знаменитый маленький медный колокольчик. Меня просят расписаться в журнале. Объясняют, что мой номер находится не в этом здании, а… в двух километрах отсюда.

Боюсь худшего; я страдаю от серьезного дефекта, почти инвалидности: у меня отсутствует чувство направления. И это еще коварнее: у меня полностью перепутаны точки отсчета. Инстинкты всегда подсказывают мне направление, противоположное правильному. И вот, два километра по заснеженной пустыне, в полночь, при температуре минус десять градусов… я иду вдоль заборов, пересекаю лес, перехожу железнодорожные пути, перехожу мосты и, наконец, чудесным образом, нахожу свой дом.

Когда я устраиваюсь в своей комнате, какое у меня настроение? Я спокойна, решительна и немного обеспокоена. Я чувствую, будто мне вот-вот сделают операцию. У меня рак, опухоль. Мне предстоит операция. Это тяжелый период. Но потом я больше об этом не буду думать.

На следующий день, после семи часов беседы с Сильви, перечень несчастий семьи Гранже был настолько длинным и разнообразным, что мы с тетей наконец-то расхохотились. Хватит уже…

Сильви совсем не похожа на ту пожилую даму, которую можно себе представить. Она сохранила отчетливо парижскую элегантность, которая, кажется, пережила десятилетия, трудности и пребывание в Соединенных Штатах. Истинный шик, без излишеств и показной роскоши. Эта молодая семидесятилетняя женщина — из тех, кто носит бежевую охотничью куртку с бархатным воротником, карамельные брюки-сигареты и ботинки челси на резинках. Стильно.

Лицо? Сильви, несомненно, была прекрасна, но плоть отступила от её черт, как море от берега. Остался только скелет. Под стрижкой каре изящные черты лица стали жёсткими, тени углубились. Прекрасный карандашный набросок, но грифель сломался от слишком сильного нажатия.

Когда я встретила её, я ещё не знала её судьбы, но понимала её основные контуры. В 1962 году, когда Жан-Клод вернулся жить к родителям, Сильви было всего пятнадцать. В одночасье жизнь дома превратилась в настоящий ад, и она не останавливалась ни перед чем, чтобы найти выход. Первой возможностью стал немец, второй — американец. Сильви провела всю свою жизнь в Соединенных Штатах, никогда не возвращаясь во Францию. Она всегда мудро держала свою семью на расстоянии, словно отгоняя змею палкой.

Тем не менее, Сильви — ценный для меня источник информации, потому что она всегда внимательно следила за семьей Гранже из-за Атлантики. Она наблюдала за ними, как бы это сказать? Как ястреб. Именно так. Она следила за жизнью каждого из них, всегда опасаясь катастрофы, которая почти всегда и случалась.

Сильви – живое напоминание о кораблекрушении. Она – летописец несчастья. Ее письма, заметки, фотографии создают полную генеалогическую картину этой распадающейся семьи и в полной мере отражают масштабы катастрофы.

Несомненно, Сильви спас Бог. Эта книга не рассказывает её историю, но на протяжении всех её несчастий (а их у неё было немало), разводов, финансовых трудностей Господь всегда оставался рядом с ней, даже предоставляя ей оплачиваемую работу – она работала в нескольких католических фондах и миссиях.

А теперь настало время для вашего любимого шоу.

Давайте прогуляемся по саду пыток.

28

В моих романах основное внимание всегда уделяется выявлению убийцы. Но еще больше читатель задается вопросом о его мотивах. Почему он совершает убийство? Почему он заменяет любовь смертью? Почему он получает удовольствие от таких актов жестокости? Меня интересует причина убийств, их психологическое происхождение. На протяжении всего повествования я всегда стараюсь расшифровать прошлое персонажа, чтобы читатель понял истоки его убийственного импульса.

За этим методом скрывается оптимистичная, даже наивная идея: человек не рождается злым, он становится таким. Как правило, из-за несчастливого детства. Эта идея кажется банальной. И все же единственное, что объединяет серийных убийц, — это разрушенное прошлое. Никто из них не был знатного происхождения, любимого человека или хорошо адаптированного ребенка.

Мы всегда возвращаемся к центральному вопросу фильма Болоньини: не все несчастные дети становятся серийными убийцами, но все серийные убийцы когда-то были несчастными детьми. В этом и заключается тайна «психической хрупкости» — этой поверхности, которая запечатлевает каждое событие и преобразует его, раскрывает, подобно фотобумаге. Погрузите душу в эти химические ванны, проследите цикл и время проявления, и всегда будет появляться другой образ…

Эта цепная реакция меня завораживает: родители плохо обращаются со своими детьми, почему? Потому что сами в детстве подвергались жестокому обращению. Но почему родители сами обрекли их на эту участь? Потому что они тоже страдали от жестокого обращения, и так далее. Иногда я мысленно прослеживаю эту смертоносную цепь до самого её истока, до первых недостойных родителей. Об этом Фрейд пишет в «Цивилизации и её неудовлетворённости». Кто был первым отцом-садистом? Откуда взялась его травма? Загадка. Но одно несомненно: у зла есть происхождение, и это происхождение связано с недостатком любви, разочарованием, дисбалансом…

Я никогда не испытывал ни малейшей симпатии к своей семье по отцовской линии. И не испытывал ни малейшей неприязни. Я всегда был равнодушен, вот и все. Я их не знаю. Я никогда с ними не общался. Для меня их никогда не существовало. И никогда не будет. Я просто благодарен им за то, что они наконец оставили меня одного, с матерью и бабушкой, в моем коконе в 12-м округе.

Сегодня я решил вернуться к истокам, погрузиться в самое сердце тьмы. В Шарльстауне Сильви прекрасно подытожила это зарождение:

– Это как домино. Достаточно упасть одной доминошке, чтобы вместе с ней упали и все остальные…

И действительно, в контексте эффекта домино семья Гранже является хрестоматийным примером.

Начнём с родителей Жан-Клода. Ни один из них никогда не был счастлив. Его мать, Мишелин, происходила из довольно состоятельной парижской династии торговцев алмазами, но её отец, игрок и бабник, разрушил семью перед смертью. Мишелин осталась с матерью-алкоголичкой, которая издевалась над ней и умерла в доме престарелых.

Маленькая девочка — совсем крошечная, едва достигавшая пяти футов ростом — в четырнадцать лет работала на фабрике игрушек.