Я рождён от дьявола - Жан-Кристоф Гранже

психиатрии: одна, воплощенная в образе красавца Марчелло, основывается на органическом взгляде на безумие – существует некий микроб, вирус деменции. Другая, психоаналитическая, представленная Франсуазой Фабиан, полностью фокусируется на истории пациента – его окружении, травмах, факторах, на которые он влиял…

Свет, камера, мотор. Два врача идут по двору, где обитают психически больные пациенты (очень удачная сцена в жанре ужасов). Фабиан перечисляет травмы каждого пациента, как будто они являются единственной причиной его психоза.

«Анна, повторяю, — возразил Марчелло, — некоторые сходят с ума в результате насилия, другие — нет. Почему?»

Затем на лице Франсуазы Фабиан появилось нерешительное, неуверенное выражение.

«Возможно, из-за нашей психической хрупкости…», — предполагает она.

В затруднительном положении Анны кроется вся тайна человеческого разума. Эта чувствительная оболочка, которая никогда не реагирует одинаково. Истинная причина безумия кроется именно в этой восприимчивости, которая может резко различаться от человека к человеку. Жертва инцеста сумеет восстановить равновесие, в то время как обычный ребенок никогда не оправится от, казалось бы, безобидного унижения, глубоко запрятанного в его памяти.

К чему я клоню? Мой отец. Как объяснить его деменцию? Его крайнюю жестокость? Его бурную активность? Феноменальное расстройство мышления? Подвергался ли он насилию в детстве? Пережил ли он травму? Не совсем. Или, может быть, если верить красавцу Марчелло, заразился ли он вирусом безумия? Унаследовал ли он патологический ген? Есть ли в его семье другие люди с деменцией? Нет, и это тоже не относится к ним.

Честно говоря, его дело — загадка.

Сильви, младшая сестра Западной Вирджинии, нашла несколько объяснений, но никаких оправданий он так и не нашел. В итоге, будучи подростком, Жан-Клод застал их отца с любовницей. С тех пор ему пришлось нести бремя этой тайны в одиночку. Был ли это настоящий шок? Невыносимая ноша? Эмоция настолько сильная, что могла объяснить глубокую эмоциональную травму, которую он пережил? Я так не думаю.

У Жан-Клода также был ужасный первый год обучения в медицинском вузе – хотя он иногда и посещал университет… Этот садист не выносил анатомических вскрытий и аутопсий. Неприятно, это точно. До такой степени, что он, несомненно, падал в обморок. Но стать извращенцем такого масштаба – уж точно нет.

Мой отец опровергает мою теорию о том, что плохой человек обязательно является избитым или нелюбимым ребенком. Человеком, который не смог найти опору и равновесие дома. Дом Гранже был мрачным, неспокойным, но Жан-Клод никогда не был отвергнутым ребенком, тем более преследуемым. Наоборот. Его мать обожала его, а отец, несмотря на свои разочарования, всегда давал ему все самое лучшее. Он был любимым сыном, и для него никогда ничего не было слишком хорошо.

ТАК ?

Так что я не знаю. Точнее было бы говорить о патологии, об инфекции. У моего отца все органическое. Скорее Марчелло Мастроянни, чем Франсуаза Фабиан.

В любом случае, ему следовало пройти лечение. Хотя бы для того, чтобы защитить общество от его пагубного влияния. Одной из ошибок Марселя и его отца было то, что они отказались обратиться за помощью. Он ненавидел психиатрию. Однако врачи могли вмешаться. А если бы лечение не помогло, то, по крайней мере, его можно было бы поместить в психиатрическую клинику — например, в отделение для трудных пациентов.

Сегодня я пишу эту историю под диктовку Жан-Клода. Именно он шепчет мне эти строки, организует сюжетные повороты и нагнетает напряжение. Именно он дергает за ниточки моей книги, настолько изобретателен он был в области жестокости – он настоящий, хотя и невольный, герой этого приключения.

В общей сложности мои отец и мать прожили вместе всего два года, и эти два года — лучшие главы этой истории. Это грустно, но неудивительно. Альфред Хичкок: «Чем лучше злодей, тем лучше фильм».

Как и все чудовища, достойные этого имени, мой отец обладает подлинным интеллектом. Если бы это слово не было так часто употребляется, его идеально подошло бы одно определение (перчатка, ощетинившаяся лезвиями бритвы): макиавеллист. Жан-Клод не просто жесток, сквернословен или развратен; он также вдохновлен и искусен в манипуляциях. Он проницательный стратег, наделенный харизмой и убедительностью, которые делают его настоящим мастером блефа. Дьявольское обольщение? Возможно.

В 1959 году Жан Ренуар приступил к экранизации романа Роберта Луиса Стивенсона «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда». Фильм не имел полного успеха, но обладает странным, почти эзотерическим очарованием. Жан-Луи Барро, черно-белая операторская работа, тот парижский многоквартирный дом 1950-х годов на авеню Поль-Думер с входом, выложенным стеклянными блоками…

Ренуар изменил имена; доктора Джекила теперь зовут Корделье, мистер Хайд стал Опалем. С волчьими бровями, дергающейся фигурой, слишком большим костюмом и смертоносной тростью Барро создает ужасающего персонажа. Чистое воплощение зла. Опал встречает маленькую девочку? Он душит ее. Хромого мужчину? Он сбивает его с ног. Женщину с ребенком? Он пытается украсть ребенка. Мужчину, ослабленного приступом кашля? Он забивает его до смерти своей тростью, пока дерево не треснет…

Опале — мой отец.

Вся активность в его мозге посвящена исключительно совершению зла. По-своему он абсолютно чист. Безупречный, говорят торговцы алмазами. Ни малейшего изъяна, ни малейшего недостатка. Но он — черный алмаз, без блеска и света. Отрицательная квинтэссенция. Я ищу повсюду свидетельства, откровения Сильви, но ничего не нахожу. Ни малейшего проблеска, ни малейшего положительного оттенка в этом человеке.

Как и доктор Джекил, он выглядит так, будто пьян или вколол себе сыворотку — концентрированную дозу злобы. По его венам течет поистине токсичное вещество. Да, Жан-Клод — это мистер Хайд или Опал, но без Джекила или Корделье. Если, конечно, речь не идет о докторе, которым он всегда мечтал стать, не имея ни малейшего шанса на успех.

Всю свою жизнь я избегала думать о нём. Без усилий, просто так, естественно. Это отрицание было само собой разумеющимся. Вопрос выживания. Вопрос здравого смысла тоже. Я никогда не знала его и никогда не пыталась узнать, кто он был, как умер, как жил. Для меня его не существовало. И я всегда умела жить с этим огромным дисбалансом: с одной стороны, моя мать и моя бабушка, с другой… ну, собственно, ничего. Так я шла по канату. Я поднялась над пропастью, канатоходец, идущий по истокам.

Обычно, когда я заявляю, что никогда не знала своего отца или что он умер, когда я была подростком, я вижу обычные взгляды, грустные лица, полные сочувствия. Люди ошибаются. Нет ничего грустного в том, чтобы не знать своего отца — особенно этого.

Я верю в узы любви, а не крови. Ваша семья