Религиозное и светское. Постсекулярноcть и драматика модерна - Александр Иванович Кырлежев

человеческого бытия, который «присутствует» во всех его сферах, а потому — как в «религиозной», так и в «светской». Инструментальность свободы (в указанном смысле) означает ее принципиальную бессодержательность. Любой выбор всегда осуществляется ввиду неких содержательных направлений жизненного движения, но сам акт выбора — вне каких-либо смыслов или содержаний (сам по себе нож — не орудие убийства, но и не только орудие хлебореза).

Разведение религиозного и светского в едином поле свободы скрывает тот факт, что за сиюминутными выборами (которые сиюминутны в принципе) стоит и выбор (подтверждаемый или изменяемый) определенной жизненной стратегии, за которой, в свою очередь, — определенная мироориентация, или, словами Джона Ролза, comprehensive doctrine, «всеобъемлющее учение». Так как теологический взгляд на свободу представляет собой сильную версию свободы, для этого взгляда не может быть никаких «нейтральных выборов». За любым выбором стоит некоторая «фундаментальная вера» — в данном случае неважно, «религиозная» или «светская». Появление в ходе европейской истории некой «светской веры» (убеждений или мировоззрений, которых так же много, как религиозных доктрин даже в рамках христианства) не отменяет самого принципа: плоская, или горизонтальная, идеология, на которую опирается модерное светское, функционально ничем не отличается от объемной, или вертикальной, религиозной идеологии.

Отсюда первый вывод: с теологической точки зрения «светское» не может быть ни отождествлено с общим кругом жизни «человека и людей», ни сведено к определенной жизненной сфере. Заостряя, следует сказать, что если иметь в виду модерные термины, то «религиозный выбор» может оказаться «светским» и, наоборот, «светский выбор» — «религиозным». Жесткая граница между религиозным и светским, заданная в модерной конфигурации (так сказать, «догматической модерной»), не выдерживает «жизненного напора». Светские люди, отказавшиеся от религии, реализуют светскую религиозность, а религиозные — вынуждены примирять свою религиозность со светскостью…

Проблема теологической альтернативы модерному светскому состоит в том, что никакое иное светское нельзя извлечь или произвести из религиозного (теологического) пространства, поскольку дихотомия религиозное/светское задает либо взаимоисключение, либо антагонизм. Альтернатива возможна только в результате критического рассмотрения самой дихотомии, но — что важно — при сохранении этой дихотомии (иначе невозможна именно альтернатива). Другими словами, нужно предложить иной вариант интерпретации той же дихотомии.

Это возможно в силу существования такой дихотомии в домодерной христианской культуре, и это уместно в силу современной социополитической и социокультурной практики, являющейся фактом, с которым современная «религия» не может не считаться.

Теологический взгляд на «изобретенную религию» модерна

Что неприемлемо в модерной дихотомии — с теологической точки зрения?

Прежде всего — эссенциализация религиозного. «Религия» была превращена из способа отношения к реальности — в ирреальное, «воображенное и примысленное», нечто похожее на современное же понятие «искусство». То, что было модальностью, то есть диспозицией, габитусом, принципом действия, стало феноменом, вещью, сущностью, предметом изучения: «религиозное» как нечто отличное от не-религиозного (светского).

У этой трансформации — несколько измерений, и то, что получено на выходе, тезисно можно обозначить следующим образом.

(1) Религиозное не имеет отношения к реальному миру и к происходящим в нем процессам. Реальный мир — это Природа, материальная Вселенная, физический универсум, и его внутренние смыслы обнаруживает и изучает современная (модерная) наука. Правильное отношение к этому реальному миру может сформировать только научное знание, точнее — естествознание.

(2) Соответственно, религия (вместе с литературой и искусством) отнесена к fiction — по сравнению с наукой как non-fiction. Религиозное относится к сфере вымысла, фантазии, иллюзии, то есть к области гуманитарного (humanities). Это сфера человеческой деятельности и творчества, в пространстве которой создается иная, параллельная реальность: та часть культуры как сферы искусственного, которая не отражает прямым образом сферу природы (как ее отражает техника, опирающаяся на фундаментальную науку, изучающую природное).

(3) Поэтому религия прежде всего другого понимается как «мировоззрение», как комплекс верований и убеждений. Здесь уместно вспомнить один из пяти признаков Нового времени, о которых говорит М. Хайдеггер: «Христианство перетолковывается в мировоззрение»[185]. Мировоззрений может быть много — в пределе столько, сколько мыслящих индивидов, живущих в мире. Мировоззрение — это мой/наш взгляд на мир, опирающийся на любые основания. Каждый может выбрать или сконструировать систему ориентиров для своего бытия-в-мире, но при этом лишь одно «мировоззрение» признается соответствующим реальности: так называемое научное мировоззрение как обобщение эмпирических исследований природного мира (сциентизм).

(4) Как вещь, как выдуманная вещь и как миро-ориентирующая вещь «религия» попадает в область социального, в том числе в сферу «культуры». И здесь она легитимируется — после ее делегитимации с точки зрения научного знания о физической реальности. В социальной реальности «религия» обретает свое законное место, чему, с одной стороны, не мешает ее искусственность (культура — это сфера искусственного) и чему, с другой стороны, способствует ее функциональность: религия выполняет определенную функцию в реальном обществе. Здесь два ключевых аспекта модерного понимания: «религия как социальный институт» и «религия как культурная практика».

Что же произошло с домодерным религиозным в процессе его «модернизации»?

Образно говоря, оно было сначала обезврежено, а потом приручено. Этот процесс включал серию отделений и конечную дистилляцию религиозного.

Во-первых, религия была отделена от Истины в ее новом понимании — как объективного знания об объективных мировых процессах, определяющихся законами Природы (сначала богозданной, как в деизме, а затем самотождественной). В этом смысле религия оказалась не столько ложной, сколько просто излишней, ненужной (как в знаменитой фразе Лапласа). И здесь исток новой светской Истины (сколь бы множественной она ни была или ни стала позднее): поиск истины мира и истины человека-в-мире идет помимо религии.

Во-вторых, религия была отделена от того, что можно назвать общественной идеологией или публичным разумом. Религиозное было перемещено в пространство свободы совести и убеждений, а также порождаемого этой свободой плюрализма мировоззрений. Это можно назвать индивидуализацией и приватизацией религиозного. Но коль скоро религиозное выводится из публичного пространства, это пространство оказывается вне-религиозным. Таким образом, новое светское обретает собственное место за счет вытеснения религиозного.

Как следствие, в-третьих, религиозное в новом понимании автоматически утрачивает свою связь с обоими берегами, соединением которых оно и было: с трансцендентной Истиной как своим источником и с общим миром «человека и людей», которые являются реципиентами этой Истины.

Так происходит обезвреживание религии, то есть ее устранение как препятствия для радикальных новообразований — светского знания и светского общества. Обратная сторона этого исторического процесса или, точнее, его сущностная сторона — это дистилляция и реификация религиозного: нужно выделить саму субстанцию религии, очистив ее от солей и прочих привходящих элементов. Это