Религиозное и светское. Постсекулярноcть и драматика модерна - Александр Иванович Кырлежев

и потому «религия» не занимается социальным и безразлична к конкретным политическим конфигурациям и режимам. «Религия» — это духовная телеология, она обращена к трансцендентному и ведет «человека и людей» к пакибытию, к потустороннему Царству Бога. Иначе говоря, эта религия никак не связана с посюсторонней социальной жизнью.

(2) Альтернативно-социальная. Суть этой стратегии состоит в том, что церковь как религиозное сообщество (сообщество «религиозных индивидов»[188]) понимается как параллельный социум, альтернативный модерному светскому/секулярному (безрелигиозному и/или антирелигиозному). Здесь происходит перенос теологического понимания Церкви, обозначаемого такими выражениями, как «тело Христово», «место Богоприсутствия», «организм любви», «соборная личность» и др., на церковь как сообщество верующих, религиозную организацию, социальный институт и проч. В данном случае теологическое измерение Церкви как бы абсорбирует и потому подавляет ее социальное измерение, но в результате получается не что иное, как субкультура: отдельное сообщество в рамках большого общества, осмысляющее себя через посредство собственного, отдельного языка, не соотнесенного с языком общества в целом. Между такой субкультурой и культурой социума нет прямых связей, и понимание этой субкультуры обществом достигается однонаправленно: через светское научное исследование и на светском языке науки, а затем — на светском языке ее популяризации для широкой аудитории.

В обоих случаях не только игнорируются модерные социокультурные трансформации, касающиеся дихотомии религиозное/светское, но и не возникает вопроса об отношении к модерному светскому[189]. Со стороны религии следование модерной секуляризационной логике приводит к ее молчаливому принятию, без какой-либо проблематизации или попыток осмыслить произошедшие исторические перемены[190].

Различие двух описанных теологических стратегий состоит в том, что первая вообще игнорирует социальное измерение религиозного, тогда как вторая реализует его как микросоциальное и/или как мезосоциальное (статистический масштаб здесь неважен). Общность заключается в том, что не проблематизируется само модерное понимание «религии», которое входит в явное противоречие с его домодерным пониманием, то есть с долгой, многовековой теологической традицией.

Повторим: основная проблема здесь в том, что невозможно «разобраться» с модерной дихотомией религиозного/светского, апеллируя к теологической традиции. Как, скажем, нельзя найти в этой древней традиции готовых ответов, позволяющих теологически реагировать на современный капиталистический способ хозяйствования или на модерные представления об «искусстве».

Модерная светская интерпретация религиозного и светского ставит вопрос о такой теологической реакции, которая была бы не оборонительной, с опорой на «старый/домодерный порядок» (этот порядок уже очень давно приказал долго жить), и не наступательной, с опорой на тот же порядок (для наступления должны быть соответствующие ресурсы — согласно известной евангельской притче Лк 14:31).

Адекватная современной социокультурной конфигурации теологическая реакция невозможна без альтернативной концепции «религиозного» и «светского», которая, с одной стороны, была бы именно реакцией на модерную конфигурацию, а с другой — позволяла бы самой «религии» (в данном случае мы говорим о христианской традиции) восстановить свое качество, структуру и идентичность перед лицом модерного редукционизма.

В данном случае научная дискуссия, касающаяся критического переосмысления стереотипических представлений о «религиозном» и «светском», является не только очевидным подспорьем для теологического разума, но и «знамением времени», указывающим на неочевидность и проблематичность устоявшихся представлений. Теология здесь может выступать как сотрудник и соучастник, освобождаясь от старой роли «замшелого апологета» и «религиозного реакционера». Другими словами, теологическое здесь — это не «камлание из социокультурного гетто», а интеллектуальное предприятие, имеющее научное значение.

Альтернативная концептуализация дихотомии религиозное/светское

Концептуализация дихотомии религиозное/светское, альтернативная модерной секуляристской, имеет несколько аспектов: деконструкция ныне доминирующей концепции; учет домодерного понимания этой дихотомии; попытка найти универсальную модель, то есть работающую не только внутри, но и вне христианского религиозно-общественного пространства.

Исходной точкой является принятие самой дихотомии религиозное/светское. Это различение работает в силу того, что оно было актуально для домодерного Христианского мира; что оно, возможно, применимо к дохристианскому так называемому языческому миру Античности; и что оно операционально для выявления и различения религиозного и светского в незападных, то есть исторически нехристианских, культурах.

Задача в том, чтобы найти такую схему в рамках рассматриваемой дихотомии, которая позволяет, с одной стороны, уйти от модерной («западной») секуляристской концепции, а с другой стороны, сохранить ту оптику, которая этой концепцией задана (что важно и даже необходимо для продуктивного диалога с приверженцами пока еще доминирующего понимания — как в науке, так и в общественном сознании). Повторим, что в своем рассуждении я отталкиваюсь именно от модерной концепции как своего рода «дискурсивного фона», поскольку именно он и порождает соответствующую проблематику.

Мой главный тезис состоит в следующем.

С точки зрения своей базовой характеристики религиозное — это не «домен», а «перспектива». Религия «занимается» предельным смыслонаделением, то есть дает жизненную ориентацию, выходящую за пределы обыденного существования или, скорее, выводящую обыденность за ее пределы. Религия задает горизонт как границу, одновременно отделяющую и соединяющую «человека и людей» с неким Иным, которое — «по ту сторону», но в то же время некоторым образом присутствует и действует «здесь и теперь» (именно здесь работает слово «горизонт»). Другими словами, религиозное «говорит» о предельных (и/или запредельных) основаниях бытия мира и человека и тем самым формирует представления, мотивации, поведенческие и иные практики и т. п.

Религиозное — прежде всего векторно; это ракурс и потому — модальность, а не «предметная область». Религиозное «располагается» в широком спектре: от религиозных вопрошаний и исканий — до религиозных верований и практик. В этом смысле религиозное невозможно локализовать, ибо оно присутствует в самых разных «локусах» жизнедеятельности «человека и людей». Точнее, оно присутствует (может присутствовать) в человеческом как таковом. Однако речь в данном случае идет не о том, что «религиозность присуща человеку» как некое «природное качество». Суть религиозного — открытость к сверх-обыденному и сверх-природному (если иметь в виду модерное значение «природы»). Здесь важно даже не конкретное содержание религиозного, а сама установка: у мира есть другое измерение; или: помимо этого мира есть другие миры. Именно это предельно обобщенное обозначение религиозного является альтернативой модерной реификации религии, которая порождает бесконечные дискуссии о том, что является религией в собственном смысле, а что — нет.

Ясно, что в научном плане такое «определение» религиозного недостаточно, но в некотором, скажем так, философском плане именно такое и необходимо — как точка отсчета.

Если говорить другими словами: религиозное — это некое измерение, которое присутствует в любой сфере или ситуации человеческого бытийствования в этом мире. Но сказать «в любой» — значит ничего не сказать. Требуется некая спецификация, которая — на первом шаге — может быть обозначена как разделение