Чёрная Пятница! - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

Из темноты возле нашего столика бесшумно выросла хостес. Розовый ирокез в алом свете отливал багровым, зелёные губы улыбались всё той же отфотошопленной улыбкой, а цифры под штрих-кодом на шее бежали, бежали, бежали…

— Прошу прощения за ожидание, — пропела она. — Хозяин Клуба готов вас принять. Пожалуйста, следуйте за мной.

Мы поднялись. Лера первой, я следом, машинально одёрнув пиджак и проверив через ткань ржавеющего Ильича.

Держись, Владимир Ильич. Нас, пролетариев прилавка, голыми руками не возьмёшь.

Хостес повела нас вдоль яруса, к неприметной двери в углу, которую я раньше в упор не видел.

Перед дверью я оглянулся. Последний взгляд на зал, чисто по привычке: уходя, окинь глазами торговую площадь.

Взгляд упал на ближайший пилон. По танцовщице как раз проезжал алый лазерный поток, медленно, снизу вверх.

И в этом алом свете я увидел щупальца.

Толстые, глянцевые, с рядами присосок, они вырастали прямо из возвышения, на котором она танцевала. Они оплетали её ноги, талию, поднимались к плечам и шевелились, перебирая присосками по коже, а девушка выгибалась им навстречу, и лицо её плыло в таком экстазе, какого не бывает ни от какой музыки.

Луч поехал дальше.

И всё стало нормально. Девушка танцевала на гладком подиуме, одна, как ни в чём не бывало. Ни щупалец, ни присосок. Игра теней. Алый свет, туман, воображение.

Вроде бы.

Я сглотнул сухим горлом, пожалел, что бутылочек из такси было всего две, и шагнул в дверной проём вслед за Лерой.

За дверью нас ждал коридор с мягким ковром, глотающим шаги, а за ним ещё одна дверь. Тяжёлая, из тёмного дерева, с ручкой в виде латунной руки, сложенной для рукопожатия.

Пожимать её я не стал. Хостес толкнула дверь сама, впуская нас в кабинет.

— Хозяин присоединится через минуту, — проворковала она. — Располагайтесь.

И вышла, оставив нас располагаться. Ага. Располагаться. В таких местах располагаются только активы на балансе.

Кабинет был роскошный. Причём роскошный не по-новорусски, с золотом и леопардом, а по-настоящему, с той тихой роскошью, от которой у меня как у человека, считающего маржу, начинается изжога. Тёмные панели, приглушённый свет, книжные шкафы до потолка, массивный стол из дерева, которое, судя по фактуре, росло ещё при Иване Грозном и было лично им спилено.

Мы сели на диван перед столом. И я тут же пожалел.

Диван был обтянут кожей. Мягкой, дорогой, отличной выделки. Но вот температура… кожа была тёплая. Как будто ровно тридцать шесть и шесть, как ладонь.

Я осторожно переместил вес на край, где под обивкой прощупывался каркас. Каркас хотя бы не имел пульса. Наверное.

— Кротов, — тихо сказала Лера. — Не ёрзай.

— Я не ёрзаю. Я не хочу слишком тесно дружить с мебелью, у которой температура тела.

— Заметил, значит.

— У меня ощущение, что диван сейчас поинтересуется, удобно ли мне, и предложит плед.

Я перевёл взгляд на стол. И вот тут зацепился.

На столешнице, среди солидных штук вроде письменного прибора и лампы с зелёным абажуром, стояла «колыбель Ньютона». Знаете, такая офисная игрушка-антистресс: шарики на ниточках, качнул крайний, он стукнул соседа, крайний с другой стороны отлетел. Физика для скучающих начальников.

Только вместо стальных шариков на тончайших серебряных нитях висели зубы.

Крупные коренные зубы. Человеческие на вид, желтоватые, с корнями. Пять штук, подвешенных идеально ровно.

И они качались.

Цок. Цок. Цок.

Мерно, неторопливо, с точностью метронома. При том, что в кабинете не было ни сквозняка, ни вибрации, и никто к игрушке не прикасался. Крайний зуб отлетал, возвращался, передавал стук по цепочке, и всё повторялось. Без затухания. Вечный двигатель на костной ткани.

Я, конечно, не физик, я логист. Но даже я знаю, что колыбель Ньютона останавливается через пару минут, потому что энергия уходит в звук и трение. Со сталью. А с зубами такое вообще возможно?

Рядом с колыбелью стояла вторая штука, и она понравилась мне ещё меньше.

Идеальная сфера из прозрачного материала, не то эпоксидка, не то янтарь, размером с добрый грейпфрут. А внутри, залитые намертво, лежали зубы. Много зубов. Выложенных в форме распускающегося лотоса: обычные человеческие в основании, штук сорок или пятьдесят, а из сердцевины цветка расходились лепестками иглы. Острые, полупрозрачные, тонкие, как швейные. Этих было не десятки. Сотни.

И вот эти иглы выглядели знакомо. Тревожно, зудяще знакомо, как лицо человека, которого ты точно где-то видел, но не помнишь где.

Я наклонился ближе. Повернул голову и так, и сяк, и дак. И под определённым углом зубы в сфере вдруг сложились в рисунок. Полоски. Столбиком. С намёком на цифры внизу.

Штрих-код. Опять штрих-код. У них тут это, похоже, корпоративный стиль.

А в глубине прозрачных клыков-игл, если приглядеться, дрожали крошечные капельки. Тёмно-красные. Будто их залили туда минуту назад.

Хотя я почему-то был уверен, что прошло дня два.

— Ты чего там выглядываешь? — Лера покосилась на меня. — Сидишь, как сомелье над бокалом.

— Оцениваю декор, — я откинулся назад, стараясь не думать о температуре дивана. — У хозяина специфический вкус. Я бы сказал, стоматологический.

— Кротов.

— Всё нормально. Просто… — я замялся. — Странное предчувствие. Дежавю какое-то. Как будто я эти сувениры уже где-то…

Договорить я не успел, потому что колыбель на столе снова цокнула.

Цок.

И у меня в голове что-то щёлкнуло в такт.

Этот звук. Я его слышал. Не похожий, не примерно такой, а точно этот. Сухой костяной щелчок, зуб о зуб, с лёгким звоном на конце. Так клацала челюстями Многозубая. Аллочка. Алая Сударыня в своём алом плаще, когда нависала над моим прилавком и хвасталась ассортиментом пасти прямо перед моим носом. У меня этот звук записан на подкорку вместе с запахом её духов и ценой пакета-майки.

Ах ты ж…

Это её зубы. Стопроцентно её. Вся её многоярусная улыбка, все выдвижные ряды, отлитые в сувенир, как краб в магнитике из Анапы. А человеческие зубы в основании лотоса, надо полагать, её парадный комплект, тот, которым она улыбалась при знакомстве.

Кто-то разобрал голову многовековой твари на декор для рабочего стола? Либо это подарок, либо…

Я открыл рот, чтобы поделиться озарением с Лерой, и тут дверь за нашими спинами открылась.

Мы обернулись синхронно, как два болванчика.

В кабинет вошли три девушки в стиле хостес, с ирокезами и штрих-кодами, и молча встали у стены. А следом вошёл он.

Хозяин.

Высокий, в белой рубашке, которая стоила как мой оклад, с закатанными по локоть рукавами. Поверх рубашки, что