Мельница 5 - Михаил Васильевич Шелест

Я помолчал. Андропов тоже стоял молча и смотрел в окно, выходящее во двор управления. Потом развернулся и спросил:

— И какие ставки?

— Какие ставки? — переспросил я, уже забыв, что говорил.

— Взяток.

— Взяток? Хм. Да пожалуйста. Министр торговли — 250 000 рублей. Министр коммунального хозяйства — 150 000 рублей. Министр социального обеспечения — 120 000 рублей. Первый секретарь райкома партии — 200 000 рублей. Второй секретарь райкома — 100 000 рублей. Ректор вуза — до 200 000 рублей. Директор завода или фабрики — от 10 000 до 100 000 рублей. Начальник районного отдела милиции — 50 000 рублей. Районный прокурор — 30 000 рублей. Судья — 30 000 рублей. Председатель колхоза — 50 000 рублей. Директор совхоза — 80 000 рублей. Звание академика — 50 000 рублей. Директор института — 40 000 рублей. Директор театра — от 10 000 до 30 000 рублей. Достаточно?

Андропов молча отвернулся к окну.

— Алиев, придя к руководству республикой на закрытом пленуме ЦК КП Азербайджана в семидесятом году представил детальный доклад с конкретными цифрами и что? Тех, кого сняли с должностей, как коррупционеров, не сажали, а перемещали на другие «жирные» места. Первый секретарь Наримановского района Баку Мурадалиев, «сгоревший» на приписках, был переведен в министры бытового обслуживания. Первый секретарь Октябрьского райкома Баку Мамедов в Москве в сберкассу неосмотрительно положил на имя жены двести тысяч рублей. Его сняли с должности, но не посадили — перевели начальником городской военизированной охраны в МВД.

— Про это я знаю, — проговорил Андропов. — Это старые ставки. Сейчас выше. А Алиев Азербайджан для своих людей зачищал, а не ради торжества закона. Поэтому и не судил ни кого. Восток — дело тонкое.

Я посмотрел на Андропова, скривив лицо в улыбке и усмехнувшись.

— Вот поэтому я и не хочу заниматься бесполезной работой.

— А как бы ты работал? Какая работа, по-твоему, не бесполезная?

— Деньги надо выводить! — вдруг сказал я. — Золото партии перепрятывать! Апотом на него, когда развалится СССР, строить новую Россию.

Андропов некоторое время смотрел на меня с любопытством.

— Значит, мы всё делаем правильно, — вдруг сказал он. — Поэтому, чем хуже, тем лучше.

— Ха! — отреагировал я и вспомнив, проговорил, картавя, — «…усилиями Керенского и помещиков-кулаков, говорящих: после нас хоть потоп, страна доведена до того положения, что говорят: чем хуже, тем лучше».

Я ждал реакции Андропова, но не дождался.

— При этом Ленин, между прочим, подчёркивал, что в капиталистическом обществе у каждого кризиса есть свой выгодоприобретатель, и эта формула отражает логику буржуазии, а не его личной позиции.

— В данном конкретно случае мы не говорим: после нас хоть потоп. Мы пытаемся хоть что-то делать.

— Мы, это кто, извиняюсь? — спросил я, «сделав лицо».

— Мы — это мы. Ты и я.

— Хм. Ты и я, и мы с тобой, — хмыкнув, проговорил я и усмехнулся.

Помолчали.

— Кадры надо воспитывать, Миша, — вдруг сказал Юрий Владимирович.

— Э-э-э… Так я и воспитываю. Хочу секту создать.

— Секту⁈ — удивился Андропов.

— Именно. Есть такой японец Накано Митиоми. Он создал стиль, основанный на учении Бодхидхармы о необходимости железного здоровья, несгибаемого духа и миролюбивого характера для достижения просветления. Он утверждает, что только практика боевых искусств, дыхательно-медитативные упражнения, познание истинной сути буддизма и применение его принципов в повседневной жизни позволяют обрести эти «три сокровища».

— И как ты это видишь?

Андропов даже не спросил «зачем» мне секта. Хотя в контексте задачи «воспитывать кадры», этого и не требовалось.

— Всё просто. Поеду в Японию. Пообщаюсь с мастером. Он болеет уже. Я его исцелю. Покажу свою технику и искусство врачевания. У них там дают работу с энергией «ки» и воздействие на энергетические точки. Я знаю этот стиль. Занимался им. Накано возведёт меня в высший ранг просвещённости и позволит открыть школу в СССР. Буддизм у нас не запрещён же?

— Не запрещён. А как же твоё православие?

— Буддизм — это в первую очередь философское учение, цель которого — направить человека на поиск истины, выхода из сансары, осознание и видение вещей такими, какими они являются.

— Но в буддизме нет понятия бога, то есть это атеизм, но в смысле «не-теизма», поэтому если и относить буддизм к религиям, то это нетеистическая религия.

— Смотря как на это посмотреть, прошу прощение за тавтологию. Я знаю, как к этому правильно подойти.

— Хм! И как же? Мне просто самому интересно.

— Буддисты концентрируются на себе, а Христос в каждом человеке. Вот вы знаете, что молящийся христианин должен концентрировать своё внимание на месте внутри себя в районе даже не сердца, а желудка?

— Не знал, — сказал Андропов, покрутив головой.

— Так и Буддисты делают. Только они опустошают разум мантрами Будде. А христианин — христовой молитвой. Первая мантра «Ом Муни Муни Маха Муние Соха», переводится как: мудрый, мудрый, великий мудрец, будет так. И всё. Ом Мани Падме Хум — «О, жемчужина, сияющая в цветке лотоса!». Ом Бхайкандзе Бхайкандзе Маха Бхайкандзе Ратна Саму Гате Сваха — просто исцеляющая мантра. И главное в мантрах даже не смысл, а вибрации. В православном храме те, кто читают молитвы басом, тоже воспринимаются иначе. И, в конце концов, это же мой, как говорится, грех. Отмолю как-нибудь. Вон, иезуиты как проповедовали в Индии?

— Как? — искренне спросил Андропов.

— Слово есть такое «инкультурация», — то есть встраивание в культуру. Они адаптировали христианское учение, используя язык, терминологию и даже социальные практики принимающего общества. А я буду адаптировать адептов Буддизма к Христианству.

— Как-то легко у тебя всё на словах. Это ведь долгий процесс… Обряды определённые…

— Так я, почему разделил рукопашный бой на стили: кикбоксинг, самбо, разное каратэ, теперь вот кэмпо. Чтобы отделить мух от котлет. Кому-то только кулаки набить, кому-то глотку порвать, задушить, а кого-то духовный аспект заинтересует. Вот из этих, ищущих, я и создам секту. Хотя и все остальные тоже будут её членами. Вычленю тех, кто может и, главное, хочет подчиняться. Из них и будем ковать кадры. Время ещё есть.

Андропов смотрел на меня и молчал. Долго смотрел и долго молчал.

— Теперь ясно понятно, где ты учился. Я даже твою учительницу знаю, да?

Я улыбнулся.

— Давно это было. И лучше о ней