«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

42

7 декабря [1961, Цахкадзор]

Дорогая Катюша, пишу тебе вечером, в тихом пустом доме.

Вот сообщаю тебе хорошую новость – сегодня закончил перевод, поставил точку. Я и не думал, что эта работа меня так вымотает. Правда, не надо было гнать ее – от темна до темна. Но если б я не гнал, то работа бы растянулась, и это бы меня вымотало бы еще больше, – очень уж стало мне невыносимо.

Теперь докладываю тебе – переведено 1420 страниц. Первый том – 690 страниц весь – уже у машинисток. Второй надо вычитать и перепечатать. После этого остается прочесть всю рукопись после машинки и поставить точку. В предыдущем письме писал тебе, что предполагаю все закончить между 20 и 25 декабря. Жду с нетерпением твоего письма, надо нам уже договориться, когда ты едешь к сестре (кстати, какой у нее адрес), как и где встретиться. Я уже писал, что лучше всего было бы мне приехать, когда ты доберешься до сестрицы. А может быть, добраться мне до Сухуми, а оттуда уже ехать к тебе в Сочи, либо тебе приехать от сестры. В общем, я очень соскучился по тебе, очень хочу видеть тебя, с нетерпением жду твоего письма. Надо все уточнять уже.

Последнее письмо твое получил 3 декабря, оно коротенькое, ты пишешь, что масса дел у тебя скопилось, так как болела. А что со здоровьем у тебя, поправилась ли совсем, как чувствуешь себя сейчас? Пишешь, что без наших прогулок захирела. Вот видишь, родная, моя хорошая, мы так давно не виделись, ведь ты уехала в Ленинград в конце октября, а сейчас уже декабрь! Одна мысль о том, что мы увидимся, делает меня счастливым.

Катюшенька, тут было у нас развлечение – три дня назад в 10 ч. 30 вечера произошло землетрясение – длилось 30 секунд. Ужасное чувство растерянности и беспомощности, когда пол дрожит, шатаются стены, скрипят двери. Во вчерашней газете ереванской было написано, что землетрясение было местное – силой в 5 баллов.

Погода стоит прекрасная – снег стаял, небо голубое, яркое солнце, замечательное соединение легкой прохлады горного воздуха и солнечного тепла. Ночью маленький морозец – 5–6°.

Катюшенька, так мне было хорошо сегодня закончить перевод, ведь это главная, самая выматывающая и самая трудоемкая работа – и хоть вычитки еще много мне осталось, но это совсем не то, знаешь, такое хорошее чувство освобождения, ведь как-то и внутренне себе не принадлежал в это время. Хоть и разбили мне мое корыто, но я ничего не хочу, кроме своего разбитого корыта.

Не знаю еще, что у Сёмы, как решилось с Ниной – когда операция? Легла ли она уже в больницу? Очевидно, сегодня или завтра получу от него письмо. А Яша остался дома – это очень хорошо, хорошо и для него, и для Нины, ей, вероятно, очень горько было бы с ним расстаться, не зная, доживет ли она до его возвращения.

Напиши мне о себе подробно, прежде всего, как чувствуешь себя, что твои головные боли?

Как Наташа? Мне очень хочется, чтобы у нее в жизни стало хорошо.

От Кати имел одно письмо, ох, дочка, не спешит узнать, как отец, жив ли в далеких краях?

Я тебе не писал о том, что побывал в Ереванском зоопарке – давно уже, еще до переезда в Цахкадзор. Зоопарк на горе, над Ереваном. Звери смотрят из клеток на дикую гору, в обломках скал, осыпях, колючках – и от этого им не легче, а тоскливей, тяжелей. Животные очень беспокойные – многие кричат, зовут. Я тебе расскажу, писать трудно об этом – впечатление странное, тяжелое, совсем не такое, как в Московском зоопарке.

Катюшенька, с нетерпением жду письма, пиши подробно на мои вопросы.

Крепко тебя целую, моя хорошая, Катюша.

Твой Вася.

7 декабря

43

13 декабря [1961]

Дорогая моя Катюша, получил одновременно твоих два письма и телеграмму поздравительную. Спасибо, моя родная, спасибо Наташе, пусть будет здорова, тревожит меня то, что пишешь о ее t°. Мне было приятно, что мои армянские письма ей интересны. День рождения прошел грустно – я пошел с утра по горной дороге, думал о маме. Потом ночью ходил по пустынному поселку, снег выпал, небо было очень ясное, и снова думал о ней.

Тут о моем рождении мой работодатель и сопереводчица узнали заранее, – вычитали в книге в биографии дату рождения. Я тревожился, что они закатят мне пир, но тревога была напрасной. Работодатель уехал в Ереван накануне, пира не было. Я купил бутылку коньяку, на ужин был пирог с яблоками. Пили чай – сопереводчица, 90-килограммовая Асмик (а ростом она ниже Сёмы нашего на голову), уборщица Роза – очень милая и грустная, ее муж-шофер сидит за убийство; истопник Иван, молоканин, сорокалетний огромный мужик, сын пресвитера – молоканского главы; и старик-сторож – глухой Арутюн – у него пять сыновей – один убит в драке, другой сидит за убийство в драке, третий уехал на целину и пропал без вести, четвертый ударил отца (этого самого Арутюна) ножом – и они оба недавно вернулись – отец из больницы, сын из тюрьмы, и, наконец, пятый, меньшой, как Алеша Степанов[1040]. Самые грустные, тоскливые глаза, которые я видел в своей жизни, – это глаза старого Арутюна, – боже, сколько в них безнадежной тоски. Но зато уж когда он улыбается, какая милая у него улыбка. А вчера он улыбался и пил чай с пирогом.

Разговор был о молоканах, о прыгунах. Молокане не признают креста, и Иван мне с важностью объяснял, что детей они не крестят, а кстят – старики пьют чай и благословляют новорожденного, «одним словом, ставят его в этой жизни на учет». В воскресенье пойду в молельню, хочу послушать.

Катюшенька, теперь пишу тебе о делах – ты что-то перепутала, или я не так написал.

В общем, слушай внимательно. Я кончаю работу к 25-му. Однако не уверен, что к этому дню получу деньги в издательстве и договорюсь обо всех технических, редакционных делах. Все это может затянуться еще на 2–3–4 дня. Поэтому, я думаю, сделаем так: встречайте с Наташей Новый год в Москве – по нерушимой традиции, и сразу же после Нового года выезжай к сестре – лучше самолетом, это всего 2 часа. Я думаю, что к 1-му поеду в Сухуми – и нам надо заранее договориться о том, где встретиться. Я перед выездом, вернее, когда закажу билет, дам тебе телеграмму – после этого ты мне уже пиши,