Как Тёша стала русской рекой. Очерки истории и топонимики Окско-Сурского междуречья - Алексей Владимирович Малышев

до н. э., когда после долгой войны между древними жителями Малой Азии и жителями Южной Европы проигравшие войну малоазийцы вынуждены были оставить свою родину и переселиться в Западную Европу. Эти беженцы были родственниками и современниками тех арийцев, о которых повествуют Веды и «Авеста», и называли они себя «энеты» (отсюда и имя легендарного Энея, первого римского царя)[27].

Покинув свою родину, они расселились в нескольких местах тогдашней Европы; часть – на Апеннинском полуострове и на берегах Адриатики, часть – на полуострове Бретань в Галлии (совр. Франция), а часть – на берегах Балтийского моря.

Будучи высокоразвитым и цивилизованным народом, энеты передали европейским дикарям свою культуру, навыки земледелия и социальную организацию, составив впоследствии племенную знать туземцев. Сходство многих древних местных обычаев с древними малоазийскими, параллели в топонимике Адриатики, Балтийского побережья и севера Франции с древней топонимикой Малой Азии, а также антропологический материал, отличающийся именно с конца II тысяч. до н. э. распространением на этих территориях останков явно пришлого народа, подтверждают пришествие энетов.

Кузьмин полагал, что энеты на берегах Адриатики и на Балтике вступили в контакт именно с праславянами, передав им своё племенное название (энеты-венеты), культуру и язык, и стали, таким образом, прародителями славянства. Энеты дали толчок образованию целого ряда этносов древней Европы, но в первую очередь влиянию малоазийцев подверглись жители Балтийского побережья и древние иллирийцы, населявшие Адриатику.

Иллирийцы – главные предки сербов, хорватов, черногорцев, македонцев, словенцев и омусульманенных арнаутов-албанцев – и они же в смешении с другими праславянами являются предками части дунайских славян. В русских летописях сохранилось воспоминание о далёкой прародине: Нестор упоминал страну Илюрик, откуда вышла часть славян.

В свою очередь, жители берегов Балтики, сблизившись с энетами, распространили их влияние на всю Центральную Европу (имя «энеты» слышится и в славянском «венды», и в германском «вандалы»). От энетов древние прибалты усвоили малоазийские традиции: «покупной» брак, моногамия, счёт родства «до седьмого колена», культ коня. Характерно, что подобные традиции были присущи и племенам древней Италии, где также в своё время высадились энеты.

Связи апеннинских и балтийских потомков энетов не прекращались долгое время. Предания жителей Балтийского берега гласят, что в I в. до н. э. их посетил римский император Нерон, искавший здесь своих родственников. Нерон был прямым потомком малоазийского царя Энея[28]. Он нашёл родню среди жителей побережья и, согласно преданию, отдал им дань почтения, наградил и построил для них города. Эти предания для средневековых европейцев не были пустыми сказками.

Неслучайно древние жители Новгорода призвали «править и володеть» собою выходца с берегов Балтики. Неслучайно западные русские княжества так легко и безропотно покорились литовским (балтским) князьям Гедиминовичам. Неслучайно самые родовитые бояре Московской Руси, включая царя, искали свои корни в далёкой Прибалтике, «в пруссах», полагая себя роднёй римских кесарей. Да и род балтов неслучайно был одним из главных родов в готском союзе. Балты были главными обладателями наследия энетов и передали это наследие славянам и германцам.

В гуннском нашествии выкристаллизировались племенные союзы славян, распространившиеся по всему Подунавью и Балканам[29]. Эти союзы вбирали в себя иллирийцев, фракийцев, даков, валахов, аланов, балтов, угров, другие племена – всех, кто ценил свободу и независимость и готов был за них сражаться. В отличие от германцев и балтов, племена которых складывались по родовому признаку, большинство славянских племён формировалось по принципу территориальной общины, то есть по признаку общей территории, на которой могли проживать самые разные группы людей.

Эту особенность подметил О. Трубачёв: «Древние германцы формировались по родовому признаку и носили названия по происхождению, тогда как кельты и славяне назывались по признакам места обитания (поморье, лес-деревья, поле и др.)».

Стоит сказать, что никакой «чистоты» славянской крови нет. Не было рослых, голубоглазых, светловолосых витязей-славян никогда. Если в кровнородственной общине прирост племени шёл, так сказать, естественным путём размножения, то в общину территориальную принимали всех «желающих». Историк В. Мавродин утверждал, что «…славянство сложилось на территории распространения разных расовых типов, и если обратиться к погребениям… то перед нами выступят различные физические особенности населения одной и той же области. В славянских погребениях находят черепа и круглые (брахицефалы), и длинные (долихоцефалы), широколицые и узколицые, останки высоких и низкорослых людей и т. д. и т. п. Ни о какой единой расе славян не может быть и речи».

Территориальная община, в отличие от родовой, более «коммуникабельна», более приспособлена к любым местным условиям. Именно в этой территориальной общинности и заключается секрет успешной колонизации славянами таких огромных территорий. Они вбирали в себя местное население, тогда как племена, объединённые по признаку кровного родства, зачастую просто уничтожали туземцев или порабощали их. Территориальная общинность подразумевала и выборность верховной власти, поэтому славяне так легко возводили в главенство над собой иноплеменников, придавая значение лишь личным качествам вождя.

Славянские союзы вобрали в себя сарматов, иллирийцев, фракийцев, какие-то племена балтов и германцев, остатки гуннов и многих других. К VI в. славяне завоевали практически весь Балканский полуостров, расселились по Дунаю. К VIII в. славянские племена уже соседствовали с лангобардами в Италии и Баварии. К концу VIII в. они заселили берега Днепра, придя сюда через Карпаты, но это были не единственные славяне, двинувшиеся на восток. Одновременно от берегов Балтики к рекам Волхову и Ладоге шёл ещё один славянский колонизационный поток.

Двумя потоками: «северным» и «южным» – славяне к IX в. освоили лесную зону Восточно-Европейской равнины. Территориальный принцип формирования общины сыграл решающую роль. Колонизация не превратилась в завоевание, не вызвала столкновений и войн пришельцев с аборигенами. Славяне вобрали в себя племена восточных балтов и восточных финнов без какого-либо кровопролития.

Об этом говорит и топонимия Восточно-Европейской равнины. Крупные реки и озёра и их наиболее крупные притоки носят иранские, балтские и финские названия, воспринятые славянами от первичного населения, а средние и мелкие водные объекты имеют уже славянские названия.

В середине IX в. в районах Ильменского озера и на берегах Днепра стали складываться первые государственные образования восточных славян. С этого момента имя восточных славян неразрывно связывается с именем Русь, но, что это за Русь и откуда она, точного ответа нет до сих пор.

Спор о происхождении Руси органически вплетён в спор о происхождении славян. Вопрос о том, являются ли славяне самодостаточным этносом или это только «мусор», оставшийся после образования германцев, балтов и кельтов, породил и вопрос о роли и значении летописной Руси в истории восточных славян. Российские учёные-норманисты, развившие в XVIII в. теорию о неспособности славян к самоуправлению, на основании коротенького летописного рассказа о призвании варяга-руса Рюрика сделали вывод о скандинаво-германском происхождении российской власти.

Они утверждали, что «бестолковые» славяне никогда не были способны к управлению государством, и только под «чутким руководством» германцев в славянских странах всегда наступали мир и порядок. Дескать, ильменские славяне неспроста призвали в 862 г. русь «править и володеть», а потому, что эта русь была племенем германцев. Это утверждение сразу было оспорено учёными-«антинорманистами», доказывавшими, что данные варяги-русь потому русью и назывались, что были выходцами из славян. Ильменские славяне поэтому и призвали их «володеть» собою, потому что видели в них соплеменников.

Спор этот из чисто российского перерос вскоре в европейский, а затем и в мировой. Число сторонников того и другого лагеря росло, выискивались новые факты, множились аргументы, и, как всегда, в научный спор вмешалась политика. Российская империя, вдруг осознавшая себя в конце XIX в. как славянское государство, бурно росла, а на Западе это никому не нравилось, поэтому, пытаясь обосновать своё влияние на Россию и с помощью истории, западные политики привлекли на службу теорию норманизма.

Но рост «национального самосознания» великороссов уже не позволял мириться с этой теорией. Если в начале XIX в. придворный историк Н. Карамзин в своей «Истории государства Российского» соглашался с норманистами, то последующие историки, С. Соловьёв и В. Ключевский, уже сомневались, склоняясь к антинорманистским взглядам, а Д. Иловайский уже прямо отвергал норманизм.

Советская историческая наука также встала на позиции антинорманизма, а теорию норманизма впоследствии взял на вооружение пропагандистский аппарат нацистской Германии. «Организация русского государственного образования, – разглагольствовал бесноватый фюрер, – не была результатом государственных способностей славянства в России, напротив, это дивный пример того, как германский элемент проявляет