Кабы я была царица, не поехала б в Сибирь - Лина Мак

на одной улице. Пил он, конечно, жёстко, но его жена всегда была как с иголочки: и

одета, и в доме всё в порядке, и отлюблена. И как только у этого деда спрашивали, в

чём его секрет, он всегда отвечал:

— Мужики, помните: лучшее зелье — п*ся на похмелье. И главное — её отлюбить до

румяных щёк и звёзд перед глазами.

И вот сейчас я снова пытаюсь вспомнить, где мой топор, убеждая себя в том, что он

будет моим лучшим зельем сегодня. Танюша ещё не готова к такому увлекательному

аттракциону.

— А кто же знал, что ты такой слабенький окажешься, — фыркает Танюша и упирается

ручкой мне в грудь.

— Ну не слабенький, а выносливый, — хмыкаю я и, опустив голову, зарываюсь носом в

изгиб шеи Танюши.

Здесь всё так же пахнет мёдом и молоком. Жадно вдыхаю её запах и чувствую: если не

найду топор сейчас же, всё закончится по совету старого деда!

— А что ты готовишь, крошка? И как ты умудрилась снова разжечь печку? — задаю

вопросы, на которые, судя по хитрому прищуру глаз крошки, я ответы знать не должен.

— Ручки у меня золотые, Царёв, — улыбается Танюша и всё же умудряется ловко

выкрутиться из захвата. — А на печке варится холодец.

А вот теперь я зависаю. Хотя можно было бы догадаться, что эта хитрая лиса мухлевала

вчера, но то, что она запомнила…

— Танюша, ты же понимаешь, что после холодца я тебе не то что аккумулятор не верну —

я тебя запру в доме и людям показывать не буду! — предупреждаю Танюшу, которая

только попой своей шикарной виляет и обходит стол, останавливаясь с другой стороны,

вскидывая свою тоненькую бровь. — А мне тебя ещё везти в домик бабули — на Таёжную

улицу, дом двадцать восемь.

Таня так и замирает, не донеся до рта кружку с чаем, а я беру тёплую рубашку с крючка

у двери и накидываю на плечи.

— И что ты ещё помнишь из того, что я тебе рассказывала? — спрашивает Таня хрипло, а

я только улыбаюсь ей в ответ.

— На этот вопрос я тебе отвечать не буду. Да и водка закончилась, крошка.

— Ах ты зараза, Царёв! — выкрикивает Танюша, а я быстро выскакиваю на улицу от

праведного гнева этой красавицы.

Но, развернувшись лицом к дороге, столбенею. Ко мне едет снегоход, и тот, кто за

рулём, ой как не нравится мне.

Глава 18

Глава 18

* * *

Зараза! Зараза такая! Он всё запомнил! Это что за подвид такой, который после того,

как всосал бутылку водки, запомнил всё, что ему говорили?

Злость и растерянность накрывают с такой силой, что я не сразу соображаю, что же мне

делать.

— Таня, быстро вспомнила, что ты ему ещё рассказывала, кроме своего настоящего

адреса! — шиплю сама на себя.

Но странный шум за дверью напрягает быстрее, чем дверь открывается снова — и в неё

вваливается Царёв, неся на руках бабу!

— Это, бл*дь, что?! — вырывается у меня быстрее, чем я успеваю подумать!

— Крошка, всё потом, — отвечает Царёв и направляется к дивану, что стоит у стены. —

Помоги пока.

И мне бы двинуться с места, но куда там! Вот это мне сейчас напоминает лося, которого

я встретила в новогоднюю ночь на дороге, и ЭТО смотрит на меня одним целым, не

заплывшим глазом, в котором слишком отчётливо мелькает презрение.

Складываю руки на груди и наблюдаю за тем, как Царёв опускает дамочку, которую

притащил в дом, на диван и старается выглядеть сильным. Но, судя по её размерам — а

она раза в два больше меня, что в ширину, что в высоту, — ему это геройство далось

тяжело.

— Что случилось, Маш? — спрашивает Царёв, присаживаясь перед ней, и поправляет

волосы, прилипшие к разбитому лицу.

Нет, я не жестокая. И я представляю, что эта Маша сейчас чувствует. Когда‑то и я была

похожей красоткой. Но тогда я была смелой, отчаянной и просто не рассчитала, что

учиться ездить на двухколёсном мотоцикле нужно было начинать одновременно с

велосипедом. Может быть, и лицо целее было бы.

Зато на всю жизнь запомнила, что четыре колеса намного безопаснее, чем два!

Но, судя по тому, что эта Маша одета в разодранную куртку, порванные штаны и мужскую

шапку, приходит понимание: её кто‑то хорошенько отмудохал.

— Нравится, Миш? — спрашивает она охрипшим голосом и даже пытается улыбнуться, но

засохшая рана на губе лопается, и из неё начинает идти кровь.

Царёв бросает на меня быстрый взгляд, будто я должна всё бросить и начать помогать.

Злится, вот только какого хрена?

— Кирсан умеет наказывать, — шипит она и сквозь боль добавляет: — Если бы твоя дура

не сделала ничего ему, он бы меня не тронул.

В комнате повисает просто звенящая тишина. И даже то, что в кастрюле медленно млеет

холодец, а на столе стоит ароматный чай, совершенно не успокаивает.

«Ты слишком мелкая, несуразная. Меня такие не возбуждают», — так же говорил Царёв?

И почему же именно сейчас я вспомнила эти слова? Может, потому что вчера он

рассказывал, почему считает, что женщина должна быть сочной во всех местах? А может,

потому что эта Маша — его бывшая, которая ушла к небезызвестному Кирсану, поведясь

на бабки?

А может, потому что, когда он говорил о ней, в его голосе всё равно слышалась горечь.

Ну куда же без этого! Задето мужское эго!

Зато Маша смотрит на меня сейчас так, будто уже прекрасно знает, что будет дальше. Да

и я знаю, не дура!

— Тебе и правда нужно в больницу, Маш, — строго произносит Царёв и, ловко встав с

корточек, молча идёт на улицу, даже не взглянув в мою сторону.

В воздухе прямо заискрило напряжением. И мне бы просто отвернуться и не смотреть на

эту выдру, да только я их таких столько повидала за свою семейную жизнь, что

отворачиваться не привыкла.

— А ты и правда мелкая, — хрипло хмыкнула Маша. — Даже жаль тебя.

— Себя пожалей, — отвечаю с улыбкой. — Не припёрлась к бывшему, чтобы найти помощь.

— Так я её и нашла, — ответила эта Маша так, будто всё происходит так, как нужно ей.

— А вот тебя