Миф о Елене Троянской. Женщина, которая 3000 лет сводит с ума человечество - Карло Брилланте

престижа обоих. Но, естественно, может произойти и обратное: нарушение взаимных обязательств приводит к потере репутации оскорбленного и ущербу обеим сторонам. Прибегая к аналогиям в нашей культуре, мы можем сказать, что негодование Менелая было обусловлено двояко: в личном плане он намеревался отомстить за оскорбление со стороны гостя, в социальном жаждал восстановить ту «честь», то есть социальный авторитет, которого его лишило похищение супруги. В ожесточенной ссоре, которая в начале поэмы противопоставляет Ахилла Агамемнону, с необычной ясностью определяются причины войны. Ахилл утверждает, что ни он, ни другие ахейцы не были оскорблены троянцами и, соответственно, нет личного повода сражаться с ними. Их участие в войне происходит с единственной целью восстановить time, которого похищением Елены были лишены только Агамемнон и Менелай, а не все греки в совокупности[99]. Учитывая крайне напряженную ситуацию, Ахилл пытается отделить позицию атридов от остальных ахейцев и умалчивает о том, что последние, в свою очередь, связаны с Менелаем дружеским союзом и, следовательно, взаимной ответственностью, которую нельзя проигнорировать. В соответствии с соглашением, заключенным с отцом Елены Тиндареем, женихи обязались прийти на помощь будущему супругу, если тому будет нанесено оскорбление в связи с его браком[100]. По сути, именно солидарность philoi стала предпосылкой к Троянской войне. Далее в поэме, когда Менелай оказывается в трудной ситуации и пытается отступить с поля боя, оставив тело Патрокла, он размышляет над тем, что друг пал, сражаясь за его time, и боится осуждения своих товарищей[101]. Итак, похищение Елены становится не только личным оскорблением, но также и ударом по авторитету и социальному положению оскорбленного. В подобной ситуации необходимо получить компенсацию, которая восстановит изначальное положение, вернув Менелаю потерянную «честь». Такого результата можно добиться, или наказав «предателя» и троянцев, которые его поддерживают, или хотя бы вернув Елену и имущество, увезенное со Спарты, как об этом говорилось в третьей песне до поединка Париса и Менелая[102].

Таким образом, конфликт, ставший поводом для Троянской войны, противопоставил того, кому нанесли оскорбление, и того, кто нанес. В этом контексте Елена является не участницей спора, а, скорее, его объектом. Можно также сказать, что спор противопоставляет прежнего и нового обладателя женщины, но подобная формулировка может преуменьшать вину Париса, которая, наоборот, подчеркивается у Гомера. В любом случае Елена никак не могла повлиять на эти события: ее судьба решалась только исходом войны. Учитывая это, следует понимать, что ее согласие на похищение не снимает основной ответственности с других людей. Следовательно, понятно, что акцент делается не на том, был ли поступок Елены добровольным. Однако и версия о насильственном похищении, упоминающаяся в отдельных отрывках, по крайней мере как субъективное суждение одной из сторон, не слишком изменила бы ситуацию. Как в одном, так и в другом случае основная ответственность лежала бы на Парисе, который нанес оскорбление Менелаю, при соучастии женщины или без него. Согласие на похищение скорее стало бы лишь дополнительным обвинением, за которое супруг мог бы наказать отдельно, как хозяин дома, внутри которого он обладает большой свободой действий. В любом случае это не уменьшало ответственность похитителя, а только увеличивало. Как мы увидим далее, подобное утверждение поддерживал Протей в «Истории» Геродота: Парис не ограничился похищением жены человека, который принял его, но и уговорил ее следовать за ним, соблазнив своими речами[103]. В подтверждение этой общей направленности греческой морали в отношении ответственности за прелюбодеяние можем обратиться к афинскому закону, где было указано следующее:

Итак, судьи, законодатель решил, что тот, кто применяет насилие к женщине, достоин меньшего наказания, чем соблазнитель. Для первых он установил смертную казнь, для вторых – наказание, вдвое превышающее нанесенный ущерб, учитывая то, что те, кто применяет насилие, ненавидимы теми, кого они ему подвергают; те же, кто действует убеждением, разрушают их души так, что женщины привязываются более к ним, чем к своим мужьям; весь дом оказывается в их владении, а дети неизвестно кому принадлежат: мужьям или любовникам[104].

Соблазнив Елену, Парис проявил свою бесстыдную и коварную натуру. Жертвой его интриг стал не только Менелай, чье доверие было предано, но, по сути, и сама Елена, которую он обольстил и вынудил сделать выбор, который нельзя назвать полностью свободным. Как мы увидим в дальнейшем, в этом контексте, более точно отражающем особенности греческой культуры, разница между похищением и добровольным побегом более размыта. С другой стороны, в «Илиаде» несколько раз подтверждается подобное отношение к персонажу. После позорного отказа от поединка с Менелаем Гектор обращает к нему жесткие слова в третьей песне:

Видом лишь храбрый, несчастный Парис, женолюбец, прельститель!

Лучше бы ты не родился или безбрачен погибнул![105]

Красота, чрезмерный интерес к противоположному полу, нежелание вовлекаться в битву, склонность к обману и нарушение данного слова придают персонажу черты, приписываемые женской природе. Гектор не преминул отметить это в следующем отрывке, когда напомнил брату, что у того нет ни силы, ни храбрости (ст. 45) и что в битве ему не пригодятся дары Афродиты (ст. 54). Похожие соображения изложил Диомед, подстреленный стрелой Париса в битве, который обращается к нему с сарказмом:

Подлый стрелец, лишь кудрями гордящийся, дев соглядатай!

Если б противу меня испытал ты оружий открыто,

Лук не помог бы тебе, ни крылатые частые стрелы!

Ты, у меня лишь пяту оцарапавши, столько гордишься;

Мне же ничто! как бы дева ударила или ребенок!

Так тупа стрела ничтожного, слабого мужа![106]

Париса назвали «дев соглядатаем» (parthenopipa) из-за чрезмерного пристрастия к женскому полу и в целом к тому, что свойственно женщинам. Особая прическа в завитках, сколь вычурная, столь и мало подходящая воину, демонстрирует излишнюю заботу о внешности. Даже его способности стрелять из лука, что мы видим и у доблестных греческих воинов, здесь оцениваются как женские черты: стрелы, выпущенные Парисом вдали от битвы, «царапают», как бы это могли сделать ногти женщины или ребенка. Результат сильно отличается от эффекта наступательного оружия воина: копья, пригодного для ближнего боя, что подчеркивает храбрость и героические качества (ст. 391–395).

Эти и другие элементы рисуют портрет персонажа, очень далекого от героического идеала. После суровой отповеди Гектора Парис признает, что пользовался «любезными дарами златокудрой Афродиты», и защищается, призывая и брата оценить их, ведь это божественные дары. Естественно, это правда; Парис отличается тем, что его способности почти полностью сосредоточены в сфере, которой покровительствует Афродита. Его связь с божеством