Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

32

Непредвзятой (нем.).

33

То, насколько автор заслуживает доверия.

34

Расхождение между инспирацией и критическим исследованием подобно расхождению между вечным блаженством и критическим рассмотрением, поскольку только инспирация является предметом для веры. Или, может быть, в критике проявляют такое усердие потому, что книги являются инспирированными? В таком случае верующий, который верит, что книги инспирируются, не знал бы о том. каковы те книги, относительно которых он верит, что они инспирированы. Или инспирация является результатом критики, и тогда последняя, сделав свое дело, тем самым доказывала бы, что книги инспирированы? Но в таком случае никто и никогда не приходит к тому, чтобы признать инспирацию, так как критическая работа в своем maximum является лишь аппроксимацией.

35

Речь идет о постройке туннеля под Темзой, которая началась в 1825 и завершилась в 1845.

36

Киркегор имеет в виду оценку новозаветных текстов в лютеровском предисловии к переводу Библии, где Лютер называет послание апостола Иакова «ein recht strochem Epistel», что буквально означает «соломенное послание», а в фигуральном смысле — «пошлое послание». Лютер не разделял главной тенденции этого послания, показывающего обретение спасения как заслугу самого человека.

37

Johan Herman Wessel (1742-1783) — датско-норвежский поэт.

38

Claudatur (лат.) — заключение в скобки; здесь в том смысле, что скобки должны быть закрыты.

39

Скрытая цитата, фраза из псалма Брорсона: «Я иду на риск, куда бы я ни шел». Hans Adolph Brorson (1694-1764) — церковный деятель, автор популярных псалмов.

40

Второе значение: прогульщик.

41

См.: Послание к Коринфянам, 13: 8-13.

42

Персонаж комедии Людвига Хольберга Den Stundenslese (Неугомонный).

43

Зелоты — радикальная еврейская (фарисейская) секта, известная своей нетерпимостью. В более широком значении — ревнители веры.

44

Тем самым объективное рассмотрение сводится in absurdum и полагается субъективность. Поскольку если бы спросили, почему все-таки даже самая малость имеет бесконечное значение, то ответом должно быть: потому что субъект бесконечно заинтересован. а бесконечная заинтересованность субъекта и есть то. что определяет исход.

45

Букв.: медиация; датское Mediationen служит для передачи гегелевского понятия Vermittlung.

46

Именно так следует понимать также и скепсис гегелевской философии, разрекламированной ввиду своей позитивности. Согласно Гегелю, истиной является непрерывный всемирно-исторический процесс. Каждое поколение, каждая стадия оправданы и все же являются лишь моментами этой истины. Если слегка не ударяться в шарлатанство, которое приходит на помощь, допуская, что то поколение, к которому относился проф. Гегель, или то, которое теперь после него является Imprimatur, — это последнее поколение и всемирная история прошла, то все мы пребываем в скепсисе. Страстный вопрос об истине никогда и не выступает, так как сначала философия одурачила индивидуумов, заставив их стать объективными. Позитивная гегелевская истина такая же обманчивая, как и языческое счастье: здесь только задним числом узнают, были ли счастливы; там только следующее поколение узнает, что было истинным в умершем поколении. Великая тайна системы (а последняя остается unter uns точно так же. как и тайна — между гегельянцами) чем-то сродни софизму Протагора: «Все относительно», — только теперь все относительно в непрерывном прогрессе. Однако этим не сослужишь службу живущему, и если он по счастливой случайности знает анекдот Плутарха (в Moralia) о лакедемонянине Эвдамидасе, то он определенно придет ему на ум. Когда Эвдамидас увидел в Академии, как старый Ксенократ со своими учениками ищет истину, он спросил: «Кто этот древний старик?». И когда ему ответили, что этот мудрый муж один из тех, кто ищет добродетель, Эвдамидас воскликнул: «Когда же[521] он будет применять ее?». Можно предположить, что именно этот непрерывный прогресс и вызвал к жизни то недоразумение, что нужно быть самим чертом в спекуляции, чтобы освободиться от гегельянства. Далеко не так — требуется лишь здравый человеческий смысл, живое чувство комического и немного греческой атараксии. Вне логики, а отчасти также и в ней — в силу того света двусмысленности, которого Гегель не чурался, — Гегель и гегельянство представляют собой некий опыт комического. Блаженный Гегель, вероятно, нашел бы своего учителя в умершем Сократе, у которого, без сомнения, было над чем посмеяться, если бы Гегель, конечно, не изменился. Да, в данном случае Сократ обрел бы человека, с которым действительно стоит поговорить и, особенно — сократически поспрашивать (что ведь и намеревался сделать Сократ со всеми умершими, знает ли он что-нибудь или же ничего не знает. Сократ должен был бы значительно измениться, чтобы ему, даже самым отдаленным образом, могло понравиться, если бы Гегель начал декламировать §§ и обещать, что в заключении все прояснится. — Возможно, это примечание — подходящее место для того, на что я должен пожаловаться. Из жизни Пауля Мёллера можно привести только одно-единственное выражение, которое дает представление о том, каким образом он в поздние годы воспринимал Гегеля. Вероятно, известная умеренность уважаемого издателя была продиктована расположением и пиететом по отношению к умершему философу, а также беспокойной оглядкой на то, что сказали бы известные люди и как отозвалась бы ближайшая гегельянская спекулятивная общественность. Возможно все же, что издатель, в то самое мгновение, когда он полагал, что поступает, руководствуясь расположением к умершему, как раз испортил впечатление в отношении его. Еще более примечательным, чем какой-либо афоризм, напечатанный в собрании сочинений, и даже более примечательным, чем юношеские пробы пера, которые заботливый и испытывающий к этому вкус биограф сохранил в прекрасном и благородном изложении, — так вот, еще более примечательным было то. что П. М. в то самое время, когда все было гегельянским, судил совершенно иначе, что он долгое время говорил о Гегеле с негодованием, до тех пор пока здоровый юмор, который был заложен в его природе, не научил смеяться над гегельянством, или — чтобы яснее припомнить П. М. — хохотать над ним от всего сердца. Потому что кто-то любил П. М. и забыл его юмор, кто-то восхищался им и забыл его здравость, кто-то знал его и забыл его смех, от которого делалось хорошо, даже если было не вполне ясно, над чем он