Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

в тюрьму. Именно эта трагедия вдохновила меня занять его место и бежать в Плимут. Однако, когда господин Эбен нашёл меня на «Посейдоне», он клялся, что люди Бена Брэгга никогда его не преследовали и счёл меня лжецом. Ведь я оправдан, сэр, этими новостями?

– За это не бойся, – ответил поэт. – Поздно думать о чём-то помимо прощения за всё. Кое-какие мелкие, так сказать, «лакуны» ещё остаются в твоей милой истории, но закроем на них глаза. Что ты сделал потом, Макэвой? Свято надеюсь, тебя недолго продержали за моё мелкое воровство.

– Лишь до следующего утра, – сказал ирландец, – когда прибыл Брэгг и увидел, что поймал не ту рыбину. К тому времени я потерял всякий интерес к продолжению нелепицы, решил прекратить поиски Джоан и с величайшим трудом попытаться её забыть. Я вернулся к прежней охоте на богачей, но хотя поначалу кое-чего добился, проведённые с Джоан годы меня испортили: наверно, леди чувствовали в моём вожделении лёгкую издёвку или слышали в голосе некоторую холодность… Так или иначе, я быстро оказался не у дел и вскоре был вынужден кормиться лютневой игрой на перекрёстках у причала Ботолфа и Стального двора, а также у рынка Ньюгейт, где началась моя жизнь. Заработанное я тратил на шлюх – и тщетно: уж если мужчина провёл тысячу ночей с самой любимой и ни с какой другой, то он всеми чувствами знает ту с головы до пят – каждую мышцу, каждую пору, каждый вздох; каждое движение её членов, сердца и мысли ведомо ему, словно собственное. Подложите в темноте какую-то другую потаскуху, он по простому колыханию воздуха моментально ощутит фальшь; его чувствам будет дико простое давление на тюфяк; само дыхание напугает его, настолько отличное тоном и ритмом! Та страстно простирает объятия: его плоть отвращается, словно от лап какой-то лесной зверюги. Они сходятся: Боже, до чего неуклюже! – руки, которые должны обнимать, пихаются локтями или не нащупывают себе места; ноги, которым следует сплестись, расплетаются; носы и подбородки не соотносятся. Он пробует ласкать её, но вместо этого тычет в ребра или царапает ногтем. Любовное слово ли, жест застают мужчину врасплох: он оскоплён или, как зелёный рекрут, выстреливает стрелу, не наложив её толком. Короче говоря, хоть для возлюбленной-лютни тот был заправским лютнистом, теперь мужчина обнаруживает, что оседлал виолончель, в которой не отличает грифа от эфа; он тупо лупит по струнам, вслепую, бесцельными пальцами, в итоге имея от переборов лишь головную боль.

Всё общество, вопреки своему положению, повеселилось над этой апострофой, но ирландец возобновил повествование тоном серьёзным:

– Видя, что шлюхи меня не излечат, я обратился к рому и ежевечерне напивался до бесчувствия. Руки разучились держать лютню, голос загустел и охрип, слух ослабел, а пойла постоянно требовалось больше, чем накануне, так что вскоре я уже не мог навыпрашивать на выпивку и был вынужден заняться воровством, чтобы свести концы с концами. Потом однажды вечером – ровно три месяца спустя после твоего отплытия – один моряк дал мне шиллинг, попросив спеть «У Джоан разорвана юбка»[357], и, когда я кончил, заявил – мол, ему так понравилось, что он за свой счёт накачает меня ромом. Я заподозрил, что этот тип вынашивает некий извращённый план, но мне было плевать, так что он меня накачал! Однако я ошибся…

– Тогда помоги вам Бог, – буркнул капитан. – Могу угадать дальнейшее: вас похитили?

– Чувств я лишился на каком-то постоялом дворе у замка Байнардс, – сказал Макэвой, – а очнулся в оковах в кубрике на плывущем корабле. Сперва понятия не имел, куда мы идём и зачем меня выкрали, но вскоре некоторые из нас – не в цепях – сообщили, что являются редемпшионерами, направляющимися в Мэриленд, и объяснили, что для капитанов определённого сорта обычное дело наполнять трюм портовыми крысами вроде меня и полудесятка других, которые проснулись и обнаружили, что прикованы за ноги к судну.

Чуть погодя первый помощник произнёс перед нами речь, суть коей сводилась к следующему: все мы должны ему за спасение от былого беспутства и бесплатно переправляемся в край, где заново отстроим свою жизнь, и что любой из нас, кто уважит эту задолженность и поклянётся вести себя соответственно, будет немедленно освобождён от оков. Остальные были рады поклясться в ответ на любую ложь, но когда я увидел, что благочестивый первый помощник и есть тот самый негодяй, который уделал меня накануне, то разразился таким градом ругательств, что он разбил мой рот сапогом и пообещал ещё до конца путешествия голодом ввергнуть меня либо в добродетель, либо в преисподнюю.

Судите сами: человек вроде меня, всю жизнь пробывший сиротой-попрошайкой и не испытывающий ощущений ни стыда, ни нужды, абсолютно свободен и не удивительно, что свободой он чрезвычайно дорожит. Да, правда, что прежде меня сажали за мелкое воровство, а также ещё раньше – когда я назывался Лауреатом – но оба раза я угодил в тюрьму за собственные ошибки, однако коль скоро свобода считается одним из прав, то справедливая посадка за преступление не означает её потерю. А вот заковать человека в цепи без причины и против его воли есть как раз гнуснейшее надругательство над свободой, и те человечишки, которые дали ту скандальную клятву, дабы избавиться от оков, вместо того, чтобы обрести какую-либо свободу, поступились важнейшей свободой из всех – правом восстать против несправедливости.

– В твоих словах много мудрости, – заметил Эбенезер, немало впечатлённый речью ирландца и вновь посрамлённый не только подозрением, что в схожих обстоятельствах не проявил бы подобной принципиальности, но и убеждённостью – сейчас маловажной, но оттого не менее тревожной – что Макэвой куда достойнее Джоан Тост, чем он сам, и так было изначально.

– Мудрости или глупости – тогда я так чувствовал, – сказал Макэвой, – и пусть в последующие дни сукин сын меня вновь и вновь угощал плёткой, но вкус кожи я узнал, по крайней мере, не потому, что лизал ему сапоги. Голодом до смерти, как обещал, он меня тоже не уморил – потому ли, что очень полюбил отвешивать мне пинки, или не желал, чтобы я окочурился нераскаянным. Я был переправлен из кубрика в трюм, а то ещё покажу пример и разожгу смуту, и мне более не доводилось видеть дневной свет до самого конца путешествия, когда меня вытащили на палубу для продажи с остальными.

– И тогда, – вставил Эбенезер, – если Тэйло сказал правду, ты прыгнул прямиком в реку и поплыл на волю, но тебя выудили.

– Да, и спасли мне жизнь, так как я слишком