Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

Общество погрузилось в раздумья над рассказом и собственной долей – несколько минут прошло в тишине. Наконец, тоном более ровным, Эбенезер спросил у Макэвоя, что за злая судьба привела того на остров Бладсворт. Вопрос породил череду глубоких вздохов и проклятий, после которых, а также нескольких неудачных попыток начать, тот дал следующее объяснение:

– Мне всего двадцать два года, джентльмены – ровно столь, приблизительно, сколько может надумать человек, не имеющий ни малейшего представления о дате собственного рождения, но право слово – я всю жизнь был стариком! Моё самое первое воспоминание – как пою за полпенни у церкви Всех Святых Баркинг для безногого гада по имени Пэтчер[356], называвшего себя моим отцом. Я бывал едва жив от холода и готов окочуриться от голода… потому что, чёрт побери, не видел и корку каравая, купленного старым Пэтчером на заработанное мной!.. Помню я это так хорошо оттого, что мне приходилось петь, чтобы выжить – иначе рухнул бы в снег. Я не смел даже разжать челюсть из боязни, что зубы застучат и погубят песню. Должно быть, старик понимал толк в музыке, ведь всякий раз, когда я сбивался на восьмую часть ноты, он настраивал меня ореховым костылём. Лютнисту легко играть с закрытыми глазами, но бьюсь об заклад, редкий тенор сумеет спеть «Да приидет» со стиснутыми зубами!

Но всё же я пел, и как Писание истинно то, что я никогда не оплакивал свою долю, и не поносил в душе Пэтчера. Воистину, вовсе не его жестокость понудила меня поклясться отделаться от старика, а те ошибки, которые он допускал, аккомпанируя мне на лютне! Через несколько зим, когда я стал сильнее, а он – слабее, мы работали в метель у рынка Ньюгейт; у Пэтчера так занемели пальцы, что я сыграл бы не хуже ногами. Звук настолько резал мой слух, что, придя в ярость, я схватил его ореховый костыль и уложил того ударом по башке. Вот так ученик повторил урок!

– Значит, ты убил его? – спросил Эбенезер.

– Я не потрудился выяснить, – рассмеялся Макэвой. – Прибрал его лютню и удрал. Рынок Ньюгейт был почти безлюден, погода морозная, и, хотя много лет спустя мне доводилось попрошайничать по всему Лондону, распевая песни, которым он меня научил, и играя на его лютне, я больше никогда не видел старика Пэтчера. Так кончилось моё ученичество: я влился в ряды тех, кто кормится на улицах – бродячий музыкант, умелый нищий и сам себе хозяин с того дня по сей.

– Несчастное дитя!

– Речь девственника-поэта, – фыркнул Макэвой.

– Нет, Джон, при всех твоих испытаниях, ты по-прежнему невинный среди волков.

– Скорее, скажем, щенок среди старших и совершенно не искушённый в хищничестве. Девственности я лишился у шлюх, лечивших мои отроческие недомогания, но невинности я никогда не терял, как и страха, а также веры в Господа и человека – ибо нельзя потерять того, чем не обладаешь. Я играл в тавернах за стол, ночлег и всякий раз, когда хотел денег – ведь для Лауреата не новость, что настоящему художнику не надобно быть красавцем, дабы радовать дам. Его талант заменяет лицо, положение и манеры. Пусть он был зачат безногим нищим с пьяной подзаборной шлюхой – если его искусство имеет власть возбуждать, то есть и пить он будет у герцогов, а раздвигать ноги для него станут юные маркизы! Короче говоря, когда мне полюбилось создавать мелодии, я вложился в любовь богатых женщин…

– Вложился?! – вскричал Бертран, до сего момента не проявлявший никакого интереса к рассказу. – Редкое вложение, которое приносит дивиденды при отсутствии капитала!

– Нет, не заблуждайся, – серьёзно ответил Макэвой. – Моим капиталом было время – то бесценное смертное время, которое тратят на домогательства; а получал я в ответ тоже время – часы, купленные пением за ужин, а также выполнение сотни мелких дел, которыми бедняк вынужден заниматься самостоятельно. Это было вложение не хуже других, и я выбрал его по естественной для торговца причине: оно приносило более высокий доход на мой капитал, чем что-либо другое занятие в смертное время.

– Признай, это несколько бездушно, – осмелился заметить поэт.

– Не больше, чем любой честный бизнес, – возразил Макэвой. – Разбитые сердца – да, полно, но раны были самонанесёнными; я ничего не обещал и держал слово, вот и всё.

– Но Джоан Тост наверняка…

– Я не говорил сейчас о Джоан Тост, – рассердился ирландец. – Это жёны и дочери богачей, они называют своё заигрывание «покровительством» и чрезвычайно склонны к распутству ради благородной цели – Искусства. Джоан Тост же была такой, как я – беспризорницей без гроша, и в своём роде тоже человеком искусства, только инструменты её отличались от моих.

– Ха! Хорошо сказано! – крикнул Бертран. Эбенезер промолчал.

– Мне было восемнадцать, когда я впервые встретил её: она нанялась обслуживать одного распутного молодого пэра, жена которого, чтобы не быть обойдённой, подрядила для той же забавы меня. Вчетвером мы уселись за фазаном и рейнвейном – две пары вылитых молодожёнов, что весьма потешило фантазию его лордства; по правде, лишь только вино ударило ему в голову, он сделал ряд грязных предложений, одно противоестественнее другого. А так как извращение, подобно изощрению, есть дуга, которая, если достаточно продолжить её, замыкается на себя, то к исходу вечера ничто не возбуждало мерзавца сильнее, чем мысль о разделении ложа с женой! Нас с Джоан Тост выставили, а поскольку мы отработали лишь тем, что поели за столом, то бурно провели ночь в её каморке близ Ладгейта. Даже в семнадцать она являла собой саму житейскую мудрость: свежая и живая, как чистокровная кобылка, но глаза были древними, словно блуд, а в жестах – история человечества. Не удивительно, что его лордство вожделел её: Джоан была эликсиром своего пола, и тот, кто имел её, имел не женщину, но Женский Род!

Мы провели вместе несколько дней, посылая за едой, пока не кончился гонорар; когда же снова вышли на улицу, между нами было заключено известное соглашение, действовавшее до вашего с Беном Оливером вечернего пари.

– Говоря на простом английском, вы стали её сутенёром, – заметил капитан.

– На самом простом, – без запинки ответил Макэвой. – Мы предались искусству любви, как обе руки лютниста – его музыке: совместно, трудясь должным образом, нам удавалось сотрясать Небесные своды; всё прочее было обычным делом выживания – перебиться любыми доступными средствами. Её принципам я противился не больше, чем возмущался ходом истории или придирался к форме созвездий.