Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

кливер, а также грот, после чего взял штурвал в руки. Негры были заняты приведением в порядок канатов и гафель-гарделей, потому обоих пассажиров Кейрн распределил на нос: Бертрана – промерять глубину шестом (сам плоскодонный шлюп имел осадку меньше трёх футов, а киль – ещё всего два-три), а Эбенезера – смотреть и слушать, нет ли прямо по курсу какой беды. Шкаторина парусов трещала на ветру, напоминая звуком пистолетную пальбу, тяжёлый грот беспрерывно метался туда-сюда над палубой. Когда шкентель укоротили настолько, что якорь едва удерживал судно против ветра, капитан резко повернул штурвал и перевёл кливер в крутой бейдевинд: нос тотчас увалился под ветер, оба паруса с треском наполнились, отчего шлюп сильно накренился, грозя выбить мачту, так что якорь был отчаянно поднят. На миг страшные силы замерли в равновесии: корабль, решил Эбенезер, непременно либо опрокинется, либо даст течь, либо лишится мачты, вант, вант-путенсов или парусов… Но как только снизу прокатилась очередная большая волна, капитан немного убавил поворот штурвала; нос самую малость свернул к «глазу бури», и шлюп под бодрящие выкрики экипажа выровнялся до умеренного крена, принял следующий вал при градусах сорока пяти, взял наименьшую, какая пригодна для управления, скорость и тронулся, как подобало, на юг ленивым правым галсом.

Почти сразу они очутились в сравнительно тихих водах, хотя ветер выл с прежней яростью; было ясно, что какой бы ни достигли суши, они находились с подветренной стороны, и пусть их невзгоды ни в коей мере не кончились, на время команда избавилась от опасности лишиться под собой судна. Кроме того, при том, что остров или что это было, ослаблял ветер, они могли продвигаться с большими осторожностью и контролем: лишь только взяли курс на юг, Бертран коснулся шестом дна и проорал корме новости – действительно, в царившей впереди тьме ветер явственно шумел средь деревьев и тростниковых зарослей. Негры мигом стравили паруса, и шлюп был выведен на широкий простор параллельно предполагаемой береговой линии при скорости, едва позволявшей править. Десять минут звук не менялся при девяти-десяти футах воды, а деревья стенали неизменно на правом траверзе. Затем этот голос земли растёкся – по сути, казалось, будто он объемлет шлюп целиком, за исключением кормы, и капитан Кейрн, один услышавший и ощутивший первое касание килем дна, распорядился бросить якорь и выйти к ветру.

– Господь Всемогущий! – вскричал Эбенезер. – Неужто мы спасены?

– Кто не строгач, тот и не рогач, – изрёк капитан, повторив уже слышанную поэтом пословицу, – и только мертвецу не грозит смерть.

Тем не менее он с очевидным облегчением огладил бороду и признал, что если не брать в расчёт перемену ветра, то вроде бы и не имелось причины не простоять ночь на якоре.

– Тут точно какая-то бухта, – заявил капитан, когда судно подобающе зафиксировали. – Иначе мы бы слышали за кормой больше моря, нежели деревьев. Скоро узнаем, Окаханикан это или что-то другое.

К несчастью для Эбенезера, не было ничего, чем можно было бы заняться до рассвета. Все снова надели свои недавно сброшенные одежды и теперь старались согреться и отдохнуть. Несение вахты, дабы следить за переменами погоды и другими опасностями, возложили на измождённую команду, пока поэт не выразил протест: мол, негры непомерно и героически трудились всю ночь; он вызвался уступить им место в каюте и подежурить с Бертраном.

– Делайте, как вам угодно, – ответил капитан. – Присматривайте, чтобы мы не снялись с якоря, и промеряйте глубину, если нас отнесёт течением. В остальном – не будите меня, пока ветер не поутихнет и не задует в бухту.

Дав наказы, он лёг почивать, но негры, несмотря на приглашение Эбенезера, не тронулись с места. Они слушали разговор поэта с капитаном бесстрастно, будто ни слова не понимали. Действительно, судя по их молчаливости, затруднениям в английском языке и робости, проявленной через застенчивые улыбки, закатывание глаз, а также усердные перетаптывания, которыми те отклонили предложение укрыться, Эбенезер заключил, что они, невзирая на матросские должности, не так уж давно покинули джунгли. Вскоре это впечатление усилилось, когда он и Бертран заступили на вахту: те расстелили на палубе запасной кливер, сложенный по диагонали, и, расположившись один в изголовье, а второй в ногах, закатались в него, дабы укрыться от непогоды. Ловкость, с которой негры выполнили сей трюк, уподобила оный диковинному ритуалу, а когда дело было сделано, и они улеглись лицом к лицу уютно и неподвижно, словно палочки свитка, то некоторое время развлекались смешками, хриплым шёпотом на каком-то экзотическом наречии, непонятном для англичан, не считая часто повторявшегося названия их предполагаемой стоянки – «Окаханикан» – и ещё одного слова, которое (тут Эбенезер был не столь уверен) Бертран с немалым чувством истолковал как «Дыропахарь». Лакея так взволновал сей оборот, что он выразил настрой немедленно расспросить негров, не знают ли они, как поживает и где обретается Дыропахарь, однако был остановлен напоминанием Эбенезера о том, что тот изгой наверняка был каким-то беглецом, и чем меньше о нём говорить, тем лучше для его же безопасности. Бертрану пришлось признать этот совет разумным. Он нехотя заступил на вахту на корме с подветренной стороны каюты, где Эбенезер при первом обходе палубы четвертью часа спустя, и обнаружил его самого, завернувшегося в кусок парусины и спящего.

– Боже, до чего зоркий страж! – Хозяин сделал шаг, чтобы разбудить слугу, но сдержался и решил нести вахту в одиночестве, благо всё шло неплохо. В час отбытия из Сент-Мэри он испытывал слабое, но всё же презрение и даже лёгкое отвращение к Бертрану, так что сейчас, конечно, не появилось новых оснований для симпатии. То, что Эбенезер её всё-таки ощутил – или, по крайней мере, не почувствовал обратного – не только к лакею, но даже к Генри Берлингейму, оставалось приписывать исключительно неистовству бури, а конкретнее – очищающему испытанию, трёхчасовой пляске на грани гибели.

Поэт вновь побрёл вперёд. Дождь полностью прекратился, а ветер, хоть и был силён, налетал быстрыми порывами, интервалы между которыми заполняло спокойствие. Однако лучшим признаком того, что худшее позади, стал распад тёмного покрывала туч на тяжёлые чёрные облака, которые сперва образовали прорехи, куда хлынул свет ущербной луны, затем сдались, расстроили ряды и обратились перед нею в бегство под нахлёстами ветра, словно подонки отступающей армии. Впервые с того момента, как опустилась ночь, Эбенезер рассмотрел кое-что за белым бушпритом шлюпа: неверная луна показала, что они и правда в бухте, заболоченной и широкой. Остров, в который та вдавалась, тоже был велик, настолько, что поэт вполне допустил, будто сие – материк. Он казался совершенно плоским