Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

Капитан Кейрн что-то озлобленно пробормотал, и Эбенезер, дабы никто не решил, будто он, как слуга, обезумел от страха, с посильной простотой объяснил, о чём пытался вспомнить с первого упоминания «пролива Лимб», но припомнил лишь теперь, благодаря слову «обосраться»: почти девяносто лет тому назад капитан Джон Смит из Виргинии открыл эти самые места во время Чесапикской экспедиции; как и они сейчас, Смит угодил в ужасный шторм и пережил дополнительные неудобства в обществе дристунов; в честь своих невзгод он нарёк это место Лимбом и в конце концов попал со всем отрядом в плен к банде воинственных индейцев – возможно, дедов нынешних!

– Сказки рассказываете, – сказал капитан.

Бертрана это совпадение тоже не увлекло, поскольку на его единственный вопрос: «Помилуйте, ну и что?» – хозяин признался, что не имеет ни малейшего представления, и лакей вновь придался унынию.

Но коль скоро Эбенезер выцарапал из памяти «Тайную историю», он уже не мог не дивиться параллели между опытом Джона Смита и их собственным. К тому же само существование этой рукописи показывало, что Смит и, как минимум, какая-то часть его отряда либо сбежали, либо были отпущены. На этом месте его раздумья оказались прерваны прибытием в индейское селение – скопище маленьких хижин, толстым кольцом окружавших сравнительно высокий островок почвы. Жилищ было, похоже, изрядно за сотню – куполообразных, крытых тростником сооружений из небольших брёвен; окружённые топями, они разительно напоминали семью ондатровых домиков, тем паче что обитатели были завёрнуты в меха и увенчаны ими же. Жители, очевидно, спали, за исключением одного-единственного сокрытого часового, который с поста своего в соседних кустах встретил их приближение криком: «Туу-хуу!» – и получил такой же ответ; в остальном селение было безмолвным, будто покинутое.

– Необычно, – проворчал капитан. – Никогда не видел индейской деревни без своры дворняг.

Тишина сбивала с толку, но то, что нарушило её через несколько секунд, было в высшей степени экстраординарно: пленники проследовали сквозь кольцо хижин не то на поляну, не то на двор посереди селения, и во время приглушённого совещания между вожаком и его чёрным подручным из стоявшей невдалеке хижины вдруг донёсся вой, от которого у поэта волосы встали дыбом. За полсекунды в воображении Эбенезера пронеслись разнообразные индейские зверства, о коих он слышал от Генри Берлингейма: как скусывают ногти с пальцев жертв, как выворачивают из кистей сами фаланги, втыкают в обрубки спицы, вытягивают из рук жилы, выдирают волосы и бороды, вешают на шеи раскалённые топорики и насыпают горячий песок на скальпированные головы.

– Пресвятая Богородица! – выдохнул капитан, а Бертран заклацал зубами. Высота и тональность воя изменились, а через миг – ещё, и снова, но природу звука они осознали не раньше, чем голосящий перевёл дух и продолжил.

– Святый Боже! – ахнул Эбенезер. – Это же кто-то поёт!

И хотя звучание было невероятным в своей чудовищности, пленники осознали, что на самом деле раздаётся голос поющего мужчины – тенор, если быть точным – что само по себе было достаточным чудом. Куда более несуразным оказался тот факт, что слова (рассмотренные ретроспективно, исходя из этого понимания) были вовсе не из дикарского языка, а из чистого королевского английского: «Я… зрил… ми-и-ле-е-еди плач» – эту строчку он спел, а переведя дух – продолжил: «И ско-орбь гордится… глубиной такой…»[355]

– Вот те на, ещё один англичанин!

– Тем хуже для него, но не лучше для нас, – изрёк капитан.

– «В глазах прекрасных тех…» – продолжал певец. – «В глазах… прекрасных тех…»

– Поражаюсь, что ему хватает духа петь, – восхитился Бертран, – или его тюремщик ушёл.

Похоже, последнего у певца не было вовсе, поскольку в ходе следующей декларации – «Где совершен-ствам всяческим приют…» – он разразился немелодичной бранью, содержание которой сводилось к тому, что такие-сякие дикари не позволяют несчастному пропащему такому-сякому спеть такую-сякую песню без того, чтобы торкнуть своими пиками в его такой-разэтакий си-бемоль, то пусть лучше сразу перережут ему такую-сякую глотку и отправляются к дьяволу.

– Клянусь, мне знаком этот голос! – сказал Эбенезер.

– Не иначе, призрак вашего капитана Как-его-там, – угрюмо предположил Кейрн.

– Нет, Господи… – Если поэт и собирался продолжить, ему не дали этого сделать индейцы, которые, закончив переговоры, дёрнули за верёвку и повели пленников к той самой хижине, откуда звучал разгневанный тенор. У входа их заново связали по отдельности, как в каноэ; на протяжении операции Эбенезер кривился и неверяще качал головой, а когда из дома вышел ещё один вооружённый индеец, и тенор тотчас снова затянул свою песню, поэт опять простонал: «Боже!» – и задрожал всем телом.

Далее двое дикарей приступили к Бертрану, стоявшему ближе всех ко входу, повергли его на колени и при помощи острия копья понудили проползти в маленький дверной проем с завываниями о пощаде и слёзными протестами. Капитан, поскольку заточение обозначилось, тоже выдал свежий поток угроз и моряцких клятв, но без толку – отправился на колени и в чёрную дыру за Бертраном.

– Послушайте! – вознегодовал изначальный тенор, оборвав свою песню, когда поднялся шум. – Это уж чересчур! Теперь-то что? Святый Боже! Неужто я слышал честную английскую брань? Эгей, ещё один?! – Настала очередь Эбенезера ползти. – Думаете в «засунь полпенни» играют вчетвером? Кто вы такие, джентльмены, чтобы являться в столь поздний час?!

– Пара странников и невинный капитан судна, – ответил Кейрн, – заброшенные сюда штормом и преданные двумя черными дьяволами – командой!

– А, вот каково ваше преступление, – сказал узник. В хижине было темно, а потому англичане, хоть и легли в тесноте, словно дрова в поленнице, не могли даже смутно разглядеть друг друга. Их тюремщик, получив инструкции от индейского вожака, остался стоять на страже, а рейдерский отряд исчез.

– Какое преступление?! – восстал капитан. – Я пальцем не тронул этих негодяев с тех пор, как их купил!

– Хватит и того, что купили, – отозвался тенор. – Более чем достаточно. Вот я ни разу в жизни не покупал и не продавал чернокожего, не трогал и краснокожих – помилуйте, как я мог, если сам – беглый редемпшионер? Однако хватило того, что я одного цвета с теми, кто всё это делал.

– Что за разговор о рабах и цветах? – вопросил Бертран. – Хотите сказать, они скальпируют даже таких, как я – бедных беспомощных слуг?

– Хуже, приятель.

– Что может быть хуже?! – вскричал лакей.

– Судя по голосу, ты поёшь неверным басом, – заявил тот. – Но если они исполнят трюк, который у них на уме, то не пройдёт и недели, как все мы зачирикаем дискантом.

Из троих новых узников лишь Эбенезер понял смысл сего предсказания, но как бы ни испугался, он был слишком взволнован, даже сбит с