Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

толку предыдущими впечатлениями, чтобы растолковать значение спутникам. Однако автор, невидимый тенор, поспешил сделать это самостоятельно на обычнейшем, подлинном английском языке – к ужасу Бертрана и капитана.

– Я недолго пробыл в этой проклятой провинции, – сказал он, – но мне хорошо известно, что у губернатора имеются враги со всех сторон: якобиты и протестанты Джона Куда внутри, Андрос на юге и французы на севере, а потому он живёт в ежедневной боязни бунта или вторжения, но мало задумывается о самой большой опасности: полном истреблении в Мэриленде всех белых людей!

– Тьфу на это! – крикнул капитан. – Одно-единственное селение против целой провинции!

– Далеко не так, – ответил тенор. – Немногие белые догадываются, что эта деревня существует, но она находится здесь давно; насколько я понимаю, это штаб кучи мятежных дикарских вождей и пристанище для беглых негров. На этой неделе все недовольные главы племён собираются на военный совет, а нас, джентльмены, потехи ради оскопят и сожгут.

Услышав эти новости, Бертран поднял такой вой, что страж сунулся в хижину, ткнул наугад во тьму тупым концом копья и пробурчал угрозы. Тенор откликнулся жизнерадостными проклятьями и заметил, когда страж убрался:

– Послушайте, вас вошло трое, но я пока слышал лишь двоих: третий что – болен, грохнулся в обморок или как?

– Язык мой придерживает не страх, Джон Макэвой, – с трудом проговорил поэт. – А потрясение и стыд!

Узник ахнул:

– Нет, это невероятно! Ах! Ах! Слишком хорошо! О, Пресвятая Дева, слишком чудесно и здорово! Скажите же мне, что я слышу не настоящего Эбена Кука!

– Настоящего, – признал Эбенезер, и дикий хохот Макэвоя повлёк за собой новые угрозы со стороны часового.

– О! Ах! Слишком хорошо! Знаменитый поэт-девственник и исправитель лондонских шлюх! Вот радость-то будет смотреть, как вы жаритесь по соседству. Ах-ха! О! О!

– Негоже вам ликовать, – ответил Эбенезер. – Вы поставили себе целью разрушить мою жизнь, я же – какие бы увечья или невзгоды ни претерпели вы по моей вине – этого не желал.

– Пресвятая Мария! – воскликнул Бертран. – Так это тот сводник, сэр, который наябедничал господину Эндрю?

– Я так понимаю, джентльмены, – сказал капитан, – что вы друг друга знаете и между вами какая-то ссора?

– Да будет вам, – ответил Макэвой, – никакой ссоры нет; я всего-навсего принёс ему состояние, пускай и ненароком, а он в благодарность порушил мне жизнь, ускорил мою смерть и погубил женщину, которую я люблю!

– Но абсолютно без умысла и даже едва ли догадываясь, – возразил Эбенезер, – тогда как ваша месть, если угодно знать, превзошла самые злейшие намерения, приходившие вам в голову. Я пострадал от мошенников и пиратов, был обманут лучшим другом, лишён имения и навсегда обречён изгнанию отцовской немилостью; мало того: последовав за мною сюда, моя сестра была ввергнута Бог знает в какую опасность, а бедная Джоан Тост… – Здесь его переполнили чувства, и голос пресёкся.

– Что с ней? – резко спросил Макэвой.

– Скажу лишь о том, что вы, полагаю, видели в Молдене: она страдала и продолжает страдать от немыслимых унижений и скорбей, по причине которых обезобразилась лицом и телом, а жить ей осталось недолго.

Макэвой издал стон.

– И вы, негодяй, обвиняете в этом меня, тогда как она последовала за вами? Иисусе Христе, хоть бы руки мои были свободны свернуть вам шею!

– Да, на мне лежит бремя вины, – согласился Эбенезер. – Но вы бы никогда не потеряли её, если бы не донесли моему отцу; а если б и потеряли, то на Пуддинг-лейн, а не в Мэриленде. В любом случае Джоан бы не изнасиловал и не заразил дурной болезнью великан-Мавр, не погубил бы опиум и не имел бы еженощно целый хлев дикарей!

При озвучивании каждой из этих бед Макэвой вновь стонал; горячие слёзы струились из глаз поэта, холодными скатывались по вискам и стекали в уши.

– Джентльмены, какие бы ни были между вами разногласия, – встрял капитан, – обсуждать их поздновато. Нам скоро воздастся за все грехи, и делу конец.

– Ой-ой! – завопил Бертран.

– Справедливо, – вздохнул Макэвой. – Тому, кто не прощает ближнего, приходится заключать удивительную сделку с совестью.

– Лучшего из нас, – согласился Эбенезер, – в ночи посещают определённые воспоминания, из-за коих бросает в пот от стыда. Однажды в «Локетс» я уже простил вас за письмо к моему отцу, но это прощение было своего рода фанфаронством, ибо то, что вы совершили, как будто приносило мне состояние. Ныне же я утратил титул, капитал, любовь, честь и саму жизнь, так что позвольте вновь простить вас, Макэвой, и молить об ответной милости.

Ирландец одобрил эти слова, но признал, что поскольку Эбенезер никогда не имел намерения причинить зло ему или Джоан Тост, то и прощать тут нечего почти или вовсе.

– Это не так, дружище… Боже, не так! – Поэт всхлипнул и как сумел связно поведал о своих горестях у капитана Паунда, поругании «Киприды», сделке со свинаркой, потере имения и вынужденной женитьбе на Джоан Тост. Он особенно задержался на ответственности за её падение, заботе Джоан во время его затяжной акклиматизации и благородстве её плана их бегства в Англию – говорил, пока не только сам он и Макэвой, но также вся угодившая в плен компания не принялась шмыгать носами и рыдать, слушая о такой доброте.

– В награду, – продолжил Эбенезер, – она всего-то и попросила поменяться кольцами, чтобы не чувствовать себя такой греховодницей, а ещё удостоить её чести заботиться обо мне в Лондоне…

– Как делала для меня, – трепетно вставил Макэвой.

Кейрн всхлипнул.

– Католическая святая из шлюх!

– Подумать только, а я так развязно говорил с нею у капитана Митчелла, – подивился Бертран. – Мы-то приняли её за шелудивую погонщицу свиней!

– Обождите, господа, – печально потребовал Эбенезер, – вы ещё ничего не знаете о моём позоре. Думаете, что я, когда она сделала это мученическое предложение, отказался слушать и отослал её в Англию на те шесть фунтов, которые она заработала телом, а сам пообещал воссоединиться с нею, как только смогу? Или что я, взять самую малость, пал на колени перед такой щедростью и облобызал подол её рваного платья? Джентльмены, представьте обо мне худшее: полагаете, я просто поблагодарил Джоан с чувством, разрешил заработать в сушильне оставшееся на проезд и отплыл с нею в Лондон, чтобы стать её сутенёром?

– Прости вас Господь, коли так, – пробормотал капитан.

– Даже если Господь простит меня трижды, на мне останется такой груз вины, что хватит десятерых перетащить в ад. Дело в том, господа, что я принял шесть фунтов, отправил её в сушильню и в одиночестве бежал в Кембридж! Что скажешь на это, Макэвой?

– Прощён! Прощён! – вскричал ирландец. – И