Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

поздно понял, что мне не хватит сил даже на десяток гребков. А отправиться с Тэйло по размышлении показалось неплохим выбором; мозги у него, как я оценил, были свинячьи, равно как и манеры – мне подумалось, что в нужный момент его не составит труда обдурить. Жаль только, что мой друг Дик Паркер оказался таким безрассудным – но я же ещё не говорил о Дике Паркере? Неважно: мы плывём в океане истории, но жажду утоляет стакан. Да и ночь скоро кончится, верно? Тогда в заключение, джентльмены: я обменял Тома Тэйло на лошадь, как и сказал Эбен – хромую клячу, но стоившую двадцати слуготорговцев – а коль скоро узнал, что нахожусь в Мэриленде, порешил тайно добраться до Кук-Пойнта, просто удовлетвориться тем, что Джоан там и счастлива в своём выборе. – Он рассмеялся. – Вот же чушь! Я выехал в надежде, что она насытилась невинностью! Знал, что моё плачевное положение разжалобит её, и молился, чтобы она приняла эту жалость за любовь. Отчаянное желание, которое оказалось напрасным в двух отношениях: её участь, как я открыл, была куда хуже моей, но ни зараза, ни опиум, ни жестокость, ни лик самой смерти – а уж тем паче жалость! – не могли свернуть её с избранного пути.

Я не задержался – мне думалось, Том Тэйло перевернёт страну, чтобы найти беглеца, его одурачившего. Потому я решил отправиться в Виргинию, если отыщу это место, или в Каролину, чтобы примкнуть там к каким-нибудь пиратам. Для этого я составил компанию беглому негру-рабу, прикованному некогда вместе со мной в трюме – то был один из главных помощников Паркера по имени Бэнди Лу, неплохо выучивший английский язык. Он и предложил двинуться к острову Бладсворт, о котором слышал, будто там полно таких, как мы, беглецов. Нам было невдомёк, что белых они любят не больше, чем дьявол – святую воду, а когда мы узнали об этом, было поздно. Бэнди Лу приветствовали как брата, а меня, несмотря на все его уговоры, скрутили и отложили до поры…

– Эй! – перебил капитан. – Что там такое?

Макэвой не закончил фразу, и узники напрягли слух. Издали с болот донеслись резкие крики, похожие на воронье карканье, а страж снаружи хижины ответил тем же.

– Новенькие для большой Чёрной Мессы, – пробормотал Макэвой. – На этой неделе они прибывают каждую ночь.

Сигнальные вопли повторились, а затем пленники различили вдали глубокое ритмичное бурчание, словно толпа, маршируя, негромко затянула песню. Часовой вскочил и прокричал дремлющему селению какое-то короткое объявление, после чего в хижинах тотчас закопошились. Люди начали галдеть и суетиться на пустыре; резко отдавались приказы, в огне затрещали свежие поленья, а пение всё это время становилось отчётливее и громче.

– Право слово, никогда не слыхал такой индейской песни, – прошептал капитан.

– Нет, судя по тону и ритму, это поют чернокожие, – ответил Макэвой. – Я слышал, как Дик Паркер и Бэнди Лу распевали в трюме нечто подобное, а здешние африканцы делали то же самое несколько последних ночей. Мурашки от этого, ей-Богу! Сдаётся мне, оно не сулит нам ничего хорошего.

– Почему? – резко спросил Эбенезер.

– Они ждали, когда через Залив переправятся два их главных вождя, – ответил Макэвой. – Один – предводитель чернокожих, а второй – сильнейший из всех дикарских королей, каких сверг губернатор. Я знаю это от Бэнди Лу, он нашептал мне через стену несколько дней назад. Они никогда ещё не бывали так беспечны, чтобы распевать во всё горло – держу пари, их величества прибыли в селение, и цирк вот-вот начнётся.

Действительно, когда гости вступили на пустырь, селяне подхватили песнь, принялись издавать дикие вопли, отбивать на барабанах ритм и – насколько узники могли судить по одному звуку – устроили какую-то буйную пляску вокруг костра. Бертран втянул воздух и издал стон, Эбенезер же невольно затрясся всеми членами. Даже Макэвой отчасти потерял самообладание, он принялся выговаривать клятвы и ругательства шипящим шёпотом, словно молитвы, цедимые сквозь зубы.

Один капитан оставался спокойным.

– Было бы глупо дожидаться их пыток, – изрёк он мрачно. – Мы все покойники в конце главы, так зачем нам страдать десятикратно к их языческому удовольствию?

– Что вы предлагаете? – вопросил Эбенезер. – Самоубийство? Как по мне, так я буду рад покончить с жизнью.

– У нас нет средств сделать это своими силами, – продолжил Кейрн. – Но, может быть, пока ещё в нашей власти выбор – умереть быстро или медленно. Если нас вынесут порознь, то надежды нет, но коли свяжут за шеи, а ноги освободят, чтобы мы шагали, как раньше, можем дружно рвануть наутёк и молиться, чтобы нас остановили стрелами и копьями.

– Ничего не выйдет, – фыркнул Макэвой. – Они просто навалятся и воротят нас к своим разделочным ножам.

Бертран заскулил.

– К тому же, – добавил ирландец, – я католик, пусть и не образцовый прихожанин, потому всяко сам себя не уничтожу.

– Тогда есть план получше, – сказал капитан. – Вы можете помочь нам без ущерба вашей вере. Мы связаны по рукам и ногам, но колени ещё шевелятся. Пусть слуга мистера Кука просунет голову хозяину между ног, а я – между ваших, и нас обоих без проволочек задушат, чтобы покончить с мучениями. Затем сделайте то же самое для мистера Кука, когда он завершит с лакеем, а вы останетесь умирать, как пожелаете, от рук индейцев. Что скажете?

– Боже! – прошептал Эбенезер, но, будучи устрашён предложением старика, он всё же едва ли мог отрицать, что удавление не столь болезненно, как оскопление и сожжение заживо.

Однако вышло так, что поэту не пришлось выбирать – торжество поутихло, и день застал узников по-прежнему нетронутыми. Слишком встревоженные, чтобы испытать облегчение, они молча рассматривали друг друга: Макэвой, как заметил Эбенезер, потерял четверть веса и несколько зубов, а также поневоле отпустил бороду; не стало в них и той разговорчивости, что была в первую ночь. Шли дни – два, семь, десять, и, хотя узников ни разу не выпустили из хижины, они слышали, как активность в селении возрастала день ото дня.

– Воистину Конклав Кардиналов! – заявил Макэвой.

О предложении капитана больше не заговаривали, но каждый, видимо, держал его в уме, как Эбенезер, поскольку, когда одним ранним утром они услышали, что их страж приблизился в сопровождении какой-то делегации, все как один задержали дыхание и напряглись.

– Поторопитесь! – призвал капитан. – За нами пришли!

– Значит, пусть забирают, – буркнул Макэвой. – Я не убийца.

Тут откинули полог, ворвался холодный воздух и пляшущий отсвет огня; в серо-белёсой рассветной мгле застыли чёрные силуэты.

– Ну же, во имя Господа! – Капитан змеёю придвинулся к Эбенезеру, и голос его