Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

Он вывихнулся через Бернарда, метя в дрожавшие колени поэта. Эбенезер лишился голоса и не смог сказать «нет», он только помотал головой. Но даже сумей поэт и пожелай, времени не осталось: чёрные фигуры подошли и склонились над ними, чёрные руки взялись за их лодыжки и голени, чёрные голоса крякнули и хрюкнули. Устрашённых белых вытащили за ноги одного за другим.

Глава 6. Будущее висит на волоске, а поэт размышляет над парой секулярных загадок

Внутренний двор, он же пустырь, окружённый индейским селением, был покрыт тонким слоем мокрого снега, который выбелил и верхушки шатровых жилищ. Воздух казался сырым и насыщенным, но не колюче-морозным. Залив пересекла умеренно холодная воздушная масса, в результате чего остров окутало густым туманом. Его завитки истекали из топей, обзаводились голосами невидимых чаек и с затухающим криком сдувались к проливам.

Несмотря на пелену и ранний час, Эбенезер увидел вокруг великое множество людей, кое-кого – в шотландке и английской шерстяной ткани, но большинство – в мехах и шкурах. Женщины разводили у хижин маленькие костры и готовили пищу для утренней трапезы; мужчины большей частью курили табак и беседовали вокруг крупных костров на самом пустыре – негры и индейцы заодно. Стоял гул общего разговора, многое передавалось знаками и жестами. Сторожевой костёр посреди двора был так распалён смолистой сосной, что его яркие оранжевые сполохи казались в тумане скорее церемониальными, нежели полезными. Жар растопил снег, создав внушительную окружность, по которой торжественно выстроились два десятка важных фигур, чёрных и краснокожих, а сразу за квадрантами их круга четыре отдельных отряда устанавливали в отверстия глубиною по пояс двенадцатифутовые столбы.

Когда пленников поставили на ноги, из депутации, их забравшей, выступил скалящийся негр, подошёл к Макэвою и по-английски произнёс:

– Уж больше не ночевать там, ха? – Он зыркнул в сторону хижины-тюрьмы.

– Ты чёрное отродье Сатаны, – рыкнул ирландец. – Жаль, что не прыгнул к рыбам с Диком Паркером!

Негр, которого Эбенезер счёл былым спутником Макэвоя, весело обнажил зубы и отрывисто отдал приказы своим людям, а те перерезали путы на лодыжках пленников и подвели последних к шестам. У поэта начали подгибаться колени; его тюремщикам пришлось и поддерживать, и направлять Лауреата. Гул, летевший со всех сторон, сменился приглушенным бормотанием, потом затих; на площади стало бесшумно, если не брать в расчёт потрескивания костра, а чёрные лица холодно взирали на шедших мимо белых. При приближении последних люди у центрального огня развернулись, и разукрашенный старец кивнул на ближайший столб, который как раз забивали плотнее.

– Тебя будут судить три короля, – повторил Макэвою улыбавшийся негр. – Остальные останутся здесь.

Никто из пленников не проронил ни слова. Оказалось, что жуткий триумвират расположился не у костра, поскольку ирландца повели через площадь к домику для ондатры побольше. Эбенезера и Бертрана привязали за руки-ноги к столбам; положение, в котором ощутил себя поэт, чуть не лишило его чувств, недвусмысленно напомнив о сонмах мучеников. Сколько миллионов людей вот так привязывали с самой зари человечества и по скольким причинам ввергали в невыразимую огненную боль?! Однако он постарался отсрочить обморок в надежде вернуться к нему, если возникнет более отчаянная нужда.

Между тем капитану пришлось подождать, пока поднимут и вобьют третий, а также четвёртый столбы. Он тихо стоял, понурив голову, словно смирившись с грядущими ужасами; стражи, поглощённые вколачиванием массивных брёвен, не обращали на него внимания. Вдруг Кейрн отпрыгнул от них и помчался через пустырь. Поднялся крик, люди повскакивали, схватили копья и бросились за ним. Эбенезер выгнул шею, дабы следить, ожидая, что старика пронзят, но индейцы воздержались от этого. Капитан достиг лазейки меж двух костров совета и натолкнулся на стенку взятых наизготовку копий; он замешкался, развернулся и встретился с такой же стеной. На сей раз Кейрн, словно отвергнув призрачную надежду бежать и вернувшись к первоначальному замыслу, выпятил грудь и устремился прямо на копья, однако их владельцы отпрянули и попросту преградили ему путь руками и древками. Он вновь крутанулся с так и связанными за спиной руками, потом метнулся в другую сторону, но итог остался прежним. Ряды теперь образовали большой круг, и, поскольку было очевидно, что ему не сбежать даже в топь, над его яростными усилиями начали потешаться. Старик снова и снова бросался на пики; спустя какое-то время, не в силах восстановить отчаянную решимость, капитан издал вопль и упал. Мучители разошлись, продолжая посмеиваться; стражи вернули его к столбу, теперь готовому принять беглеца, и принялись складывать у ног всех троих прутья и ветки.

Весь мокрый, Эбенезер глянул в сторону и увидел, как из королевского дворца вышел Макэвой со своим улыбчивым эскортом. На лице ирландца застыло странное выражение – гнев ли, отвращение или страх – поэт не мог определить, но, поскольку товарища привязывали к оставшемуся столбу, предположил, что курьёзный «приговор» не стал оправдательным.

Однако он ошибся.

– Сам дьявол подивится такой удаче! – крикнул ему Макэвой голосом столь же искажённым и странным, как и лицо. – Меня поставили перед тремя ихними королями, чтоб те вынесли приговор, двое были паршивые дикари, но третий – мой друг Дик Паркер, тот самый, с кем меня приковали в трюме! Я думал, он потоплен и забыт, но вот те раз, он – король этих чёрных язычников! Скотина эта, Бэнди Лу, давно об этом знал и ничего не сказал, а ведь был главным командиром Дика Паркера в Африке!

Эбенезер не сумел подивиться совпадению; на самом деле, он гадал, не спятил ли Макэвой от страха. Станет ли вменяемый человек болтать о таких пустяках, когда у ног его разводят погребальный огонь?

Только тут поэт обратил внимание, что, хотя его собственный костёр был сложен, как и костры Бертрана, а также бездыханного капитана, к столбу Макэвоя не принесли ни прутика, и стражи, похоже, не намеревались этого исправлять.

– Помоги мне Бог, Эбен! – проорал ирландец. – Меня отпустят! Дик Паркер меня пощадил! – Глаза его наполнились слезами. – Господь свидетель, – крикнул Макэвой дальше, – я молил и за тебя, Эбен, хлопотал, пользуясь дружбой, что была между нами с Диком Паркером. Ты – брат мой, сказал я ему, и дорог мне, как сама жизнь, но остальные были за то, чтобы сжечь нас всех четверых, и единственное, чего мог добиться Дик Паркер – пощадить меня. Теперь мне придётся смотреть, как ты страдаешь весь этот день, и завтрашний тоже, пока не кончится их совет, а