Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

гавкнул, а младший вроде как задал резкий вопрос, на который негритянский король ответил по-индейски голосом, срывавшимся от полноты чувств. На пустыре стало тихо, словно в церкви. Краснокожий правитель нахмурился ещё суровее, велел подручным поддержать его престарелого коллегу и со всей скоростью, какую позволяло достоинство, устремился не к Бертрану, а к тому глубоко обескураженному пленнику, которому ещё предстояло познать его суд. Он сделал всего шаг или два, когда Эбенезер распознал под боевой раскраской, регалиями и восстановленным здоровьем недужного беглеца из скальной пещеры.

– Боже правый, теперь я вижу! – воскликнул поэт. – Бертран! Это Куассапелаг и Дыропахарь! «Дик Паркер» Макэвоя это твой Дыропахарь, а Куассапелаг пришёл меня спасти!

Действительно, лишь только индеец получше всмотрелся в лицо Эбенезера, суровость покинула его взгляд, и по команде вождя два стража шагнули вперёд, чтобы освободить поэта от пут.

– Освобождаю тебя и прошу прощения, – серьёзно произнёс Куассапелаг. – Хорошо, что тому, кто спас мне жизнь, не причинили вреда.

Эбенезер, как и Бертран, был слишком потрясён для речей. Глаза его наполнились слезами; он хрипло смеялся и дрожал, тряс головой и как бы неверяще глядел на Макэвоя. Между тем старый вождь не перестал собачиться: в произошедших чудесах он явно понял не больше, чем его подданные или два других пленника. Куассапелаг чуть поклонился поэту, предложил задержаться там, где стоит ещё на несколько минут и пошёл умиротворять старика. Так же и негритянский король, которого Бертран ко всеобщей оторопи обнял, когда опознал, высвободился и присоединился к совету. По высоким тонам их беседы стало ясно, что старейшина ожесточённо противится освобождению узников; немного позже Куассапелаг призвал Эбенезера, схватил его за левую руку и шёпотом спросил:

– У тебя есть кольцо, которое дал тебе Куассапелаг?

Поэт извлёк его из кармана, благодаря Провидение и Джоан Тост за то, что он всё-таки обменял серебряную печатку на костяное кольцо. Куассапелаг сперва показал оное старому вождю, а затем, не без вызова сделав некое заявление, поднял его высоко для обозрения толпой. Одновременно Дик Паркер, или Дыропахарь, отдал приказы Бэнди Лу, который стоял, сияя, невдалеке, и всех пленников, кроме капитана, погнали обратно в хижину-тюрьму, не дав старику возможности выразить новые протесты.

– Надо же! – возбуждённо хохотнул Эбенезер. – Каким дворцом теперь кажется эта лачуга!

На пустыре, где туман просветлел, но не растаял на восходящем солнце, царил немалый переполох. Выглянув меж ног охранявших хижину стражей, поэт увидел, что тройка предводителей возвращается к зданию, из которого выходила; старшего, ни в коей мере не успокоенного, теперь поддерживали два индейца в таких же, как у него, головных уборах.

– Чудо из Святого Писания! – выкрикнул Макэвой, всё ещё скосив глаза и рот от изумления. – Нет, чудо на чуде! Как вышло, что Дик Паркер жив и знает тебя? Пресвятая Мария, он шлёпнулся на брюхо, будто твой слуга – божество!

– Я и был им, не меньше, благодарю! – гордо молвил Бертран. – И никакой бог не пожелал бы лучшего прихожанина! Впрочем, он и вознёсся на вершину! Видели, как он защищал меня перед старым тираном, смельчак этакий?!

Эбенезер поведал Макэвою, как они освободили Дыропахаря от пут, обнаружили Куассапелага больным от загноившейся раны и оставили чернокожего ухаживать за ним.

– За это-то он и дал нам костяные кольца, хотя ничего не сказал об их важности. Что они значат, и как получилось, что бедный раб Дыропахарь оказался королём?

Макэвой не смог пролить свет на значение колец.

– Но что касается малого, которого ты зовёшь Дыропахарем, то он – тот самый, о ком я говорил, кого называл Диком Паркером. Судно, похитившее меня из Лондона, приняло его на борт в Каролине вместе с Бэнди Лу и ещё сорока рабами для продажи в Мэриленде. Всех их незадолго до того выдернули из какого-то африканского селения, и этот Дик Паркер был у них королём. Первый помощник заковал его с Бэнди Лу в трюме по той же причине, что и меня. – Ирландец осклабился. – Дик Паркер хотел поднять бунт, помощник собирался его прикончить, но капитан подумал, что если выбить из него гонор, то это станет хорошим уроком для остальных, и они не причинят хлопот. Дика Паркера секли дважды в день, а он плевал на матроса, который привязывал его к фок-мачте, и на другого, который после отвязывал. Я снова и снова советовал ему через Бэнди Лу попридержать гордыню, пока он не будет продан и обустроен, а уж потом бежать и помогать остальным; Дик Паркер отвечал, что мой совет прекрасен для Бэнди Лу и других присных, но король, которого покупают и продают – вовсе не король. Если я говорил, что мёртвые правители никогда не выигрывали сражений, он отвечал, что не пристало льву играть шакала, а мёртвый правитель ещё побудет живым примером для подданных. Он приказал Бэнди Лу поступить по моему совету, но когда самого Дика Паркера в очередной раз выволокли наверх для порки, тот плюнул уже в помощника капитана. Тогда-то его и бросили за борт связанным по рукам и ногам. На следующий день половину рабов продали в Энн-Эранделе, а вторую вместе с редемпшионерами – днём позже в Оксфорде. Не понимаю, как малый ухитрился остаться на плаву.

Эбенезер покачал головой, вспоминая рубцы на спине негра, которые увидел, когда того нашли на берегу.

– Значит, теперь он – король беглых рабов, а Куассапелаг – правитель недовольных дикарей-индейцев! Если они осуществят свой план, то помоги Господь англичанам!

– Пошли они, знаешь ли, к дьяволу, – ответил Макэвой. – Сами напросились.

Ирландец и Бертран объявили о намерении как можно скорее выпросить или украсть деньги на переправу обратно в Лондон, чтобы искренне пожелать успеха мятежникам, не рискуя собственной шкурой. Эбенезер не забыл о давешних размышлениях у столба; хотя он вполне сопереживал несчастной доле рабов и индейцев, а также подтверждал вину белых людей, в том числе и тех, которые, подобно ему самому, санкционировали это бедствие лишь непротивлением ему, он никак не мог принять с удовольствием идею полномасштабной резни. Напротив, жизнь, сдобренная двумя едва не состоявшимися казнями, сделалась необычно сладкой для поэта, и он содрогался от одной мысли, что кого-то её лишат.

– Мы должны как-то спасти капитана, – заявил Эбенезер. – Причин находиться здесь у него меньше, чем у любого из нас, он не был ведом ни поисками, ни бегством. – Поэт добавил, хотя вполне сознавал умозрительность этого заявления: – Если он умрёт, то отвечать должен я, ибо именно я нанял его для переправы в Молден и заплатил сверху, чтобы плыть сразу же, несмотря на погоду и