Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

Не в силах говорить, Эбенезер утвердительно кивнул.

– Один из этих? – спросил Куассапелаг. – Нет? Значит, в селениях бледнолицых?

Подтверждение побудило старого Чикамека к новым взволнованным тирадам на индейском наречии, в ответ на которые, когда их ему перевели, поэт объяснил, что Берлингейм – его бывший учитель, мужчина лет сорока – как он прикидывает, пребывая в неведении относительно подлинных даты появления на свет, места и родословной этого человека.

Последний вопрос Чикамек задал, не прибегая к устной речи: в ошеломлении сотрясаясь всем телом, он выхватил из костра обугленную щепку, начертил на чистой оленьей шкуре символ «III» и вновь обратил к поэту жуткий вопрошающий взгляд.

– Да, он самый, – вздохнул Эбенезер, слишком измученный, чтобы разделить озабоченное изумление остальных. – Генри Берлингейм Третий. – А затем: – Послушай, Куассапелаг, откуда он знает моего Генри? – Ибо только сейчас ему пришло в голову, что на протяжении многих лет приключений и интриг наставника тот взял за правило никогда не упоминать имени, под которым его вырастили. Вопрос должным образом перевели, но вместо ответа престарелый индеец, чья злоба полностью вытеснилась несказанным удивлением, велел двум стражам принести из угла резной изукрашенный сундучок и поставить его перед огорошенным поэтом.

– Тайак Чикамек требует открыть ларец, – сказал Дрепакка.

Эбенезер подчинился и недоумённо обнаружил, что в содержимом нет ничего особо захватывающего; оно, как удалось ему различить без рытья, сводилось к нескольким чёрным предметам одежды (английский пошив которых привёл к мысли, что сам сундучок под индейскими украшениями был из тех, какими пользуются моряки и путешественники, а не дикари), четырём запечатанным стеклянным бутылкам с обычной, похоже, водой и поверх всего – старой тетради ин-октаво[358], в повидавшем виды переплёте из телячьей кожи.

Чикамек заговорил через короля Анакостина.

– Там… – Куассапелаг взглянул на Дрепакку, запрашивая помощь с переводом.

– «Книга», – подсказал африканец. – Книга сверху.

– Книга, – повторил Куассапелаг. – Чикамек повелевает моему безрассудному брату открыть её и прочесть её знаки. – И тем же тоном переводчика добавил: – Куассапелаг надеется, что брат мой прочтёт там какое-нибудь заклинание и излечит своё безумие.

Эбенезер, как было указано, взял тетрадь, в ответ на что строй стражей позади Чикамека повалился, как один, на колени, словно перед некой святыней. Поэт обнаружил, что держит в руках разновидность английских рукописных книг, заполненную каллиграфическим почерком джентльмена, однако чернила казались слишком грубыми и мутными для европейских. На титульной странице стояло скромное заглавие: «Как Ахатчвупы выбирают себе Короля», а дальше следовало, судя по первому впечатлению, описание дорчестерских болот – возможно, того самого острова, на котором ныне обитало племя.

– Согласен, это весьма интригующе, – нетерпеливо сказал Куассапелагу поэт, – но право слово, сейчас не время… о Боже, постой…

Он перебил себя сам, чтобы, не веря глазам, перечесть первую строку: «…Итак, со связанными руками нас, коровам подобных, отвели в селение Дикарей на несколько миль вглубь суши, я же имел по этой причине досуг обозреть окрестности, по кот мы странствовали…» – страх, смятение и всё прочее сменились узнаванием.

– «Тайная история» Джона Смита! – воскликнул Эбенезер. – Боже правый, значит, это было не совпадение…

Он думал о Проливе Лимб, но взгляд уже переместился к дальнейшим записям в тетради; челюсть отвисла, и фразе было не суждено закончиться, так как содержание рукописи, а в особенности – последовавший далее рассказ о Тайаке Чикамеке поразили Эбенезера, как ничто и никогда в его жизни.

Для озадаченных спутников, он вслух прочёл следующее:

«Поистине не во власти ни пера моего, ни фантазии описать сию местность, настолько забытую Богом, и глухую, да и неприглядную к тому ж; сточная канава – вот что она такое, вся заболоченная и обратившаяся в трясину. Вода стоит повсюду – в озёрах и лужах; её, без сомнения, больше, чем суши, но местность в основном представляет собою смесь того и другого, ибо прилив сменяется отливом, покрывая и открывая тем самым огромные проплешины грязи, а на Островах не произрастает ничего, кроме зелёных тростников и виргинских сосен. С отливом повсеместно остаются мелкие запруды, кот сразу же порождают и производят в тамошней мути всё больше москитов, и оных вокруг – как чёток в монастыре, а каждый москит голодный, как поп. Добавьте к сему, что весь край плоский и расположен изрядно ниже уровня моря, потому око прозревает сей унылый ландшафт бесконечно со всех сторон; воздух сырой и вредный для лёгких; почва проседает под ногой, а вода слишком затхла и солона, чтобы пить. Поистине это уродливый фундамент[359] Земли, негодный ни для одного англичанина, и здесь я дерзну предречь, что как бы ни процвела в грядущие годы страна соседняя, хоть бы и наша Виргиния, сие место, через кот мы прошли, не населит никто, кроме Дикарей – разве что отпетый дурак или какой другой засеря.

Что до тех, кои взяли нас в плен (благодаря идиотизму моей Немезиды и моего противника Лда Берлингейма, этого жирного олуха, как писал я выше), то они были зеркальным отражением своей страны, будучи мельче ростом и гаже наружностью, чем те, с кем мы встречались…»

Эбенезер неуверенно поднял глаза, оторвавшись от чтения, но Куассапелаг и Дрепакка никак не отреагировали на слова.

«Кроме того, – продолжил он читать, – у них, похоже, была хуже налажена речь, так как на мой вопрос, какого они народа, ближайший ответил просто: Ахатчвупы, что в языке Поухатанов означает тот дурной воздух, кот исходит из желудка после того, как человек съест чересчур много пищи. Я не сумел установить, ответил ли мой Дикарь на вопрос или хотел таким образом меня оскорбить, или разумел какое иное варварство; более он ничего не произнёс. Тем не менее я порадовался тому, что они говорят на языке, напоминающем поухатанский, так как мог беседовать с ними и это увеличивало шансы выскочить из их петли. Несмотря на молчание, Дикари обращались с нами цивилизованно и, пока мы шли, не тронули никого из нашего общества. Я подумал, что если бы нас хотели убить, то сделали бы это без труда прямо на берегу, где устроили засаду, но этого не случилось. Они могли пощадить наши жизни, чтобы отнять их вскоре, истинно так. Но умереть завтра на день лучше, чем умереть сегодня, а потому мне вздохнулось легче, хоть я и продолжил выискивать пути избегнуть гибели от их рук.

Спустя какое-то время мы прибыли в селение, кот оказалось примитивнее всех, что я видал прежде, представляя собой дюжину лачуг из грязи и палок