Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

он положил в пасть одну ягоду и две оттуда же выронил за неимением места. Его помощник нанёс последний удар по егойному брюху, на что Аттонк испустил поправочный бздёх и на месте отдал концы. При этом он был слишком набит, чтобы завалиться. Тогда Дикари с нашей стороны закричали: «Ахатчвуп! Ахатчвуп!» – имея в виду, что Аттонк отстранён от дальнейшего состязания. Однако, хотя тот был мёртв, Берлингейм пока не стал победителем, поскольку обоим надлежало съесть всё до последней ягоды. Берлингейму оставалось сделать всего один глоток, и наши жизни были бы спасены. Мы кричали ему, плакали и молили, но тот сидел неподвижно с выпученными глазами, зелёным лицом, надутыми щеками, полным ягод ртом и, сколько бы не лились наши увещевания, не мог ничего проглотить. Тут я вскочил и, схватив из котла последнюю варёную летучую мышь, развёл ему челюсти и затолкал её поглубже. Затем зажал его рот и крепко хватил по темени, благодаря чему он сглотнул.

Победа Берлингейма была столь очевидна, что Вепентер подскочил к нему и потёрся носом о нос, а также любовно потрепал по животу. На это триумфатор извергнул всё съеденное и так испачкал Вепентера, что Дикарю пришлось отправиться на реку мыться. После этого все объявили Берлингейма Веровансом, или Королём, но ему было слишком дурно, чтобы осознать сказанное.

Близилась ночь, ибо пиршество продлилось весь день, и победителя торжественно перенесли в хижину старых Королей, где и уложили, неспособного двигаться, а Покатавертуссан, вся трепеща, последовала за ним. Вепентер тем временем заручился преданностью тех Ахатчвупов, что были с Аттонком, и приказал им унести мёртвое тело, так и сидевшее, для похорон. Я сообщил нашим, что мы свободны и завтра же отплывём, команда пришла в приподнятое настроение, хотя мало что поняла из происшедшего.

Когда взошло солнце, мы проснулись и, взяв изрядный запас продовольствия – дар Вепентера – приготовились вернуться на корабль и подобрать оборванную нить нашего странствия. Сей Вепентер пребывал в хорошем расположении духа и на вопрос мой – почему? – ответил, что около полуночи, когда он спал, Покатавертуссан пришла к нему в хижину, хотя по обычаю должна была в первую ночь возлежать с победившим доверенным лицом. Я подивился тому и, когда Берлингейм в последнюю минуту присоединился к нам – мы уж двинулись по тропе к побережью – спросил, оправдала ли наложница своё имя? На это он осыпал меня ожесточённой бранью и заявил, что последняя варёная Летучая Мышь настолько его подкосила, что тот всю ночь не понимал, где находится. Дескать, он был не в силах даже видеть никакую дикарскую потаскуху, не говоря уж о том, чтобы потрудиться над ней, как подобает мужчине. Берлингейм крайне разгневался на меня за то, что я затолкал в него Летучую Мышь, и, невзирая на мои возражения – мол, так я выручил всю компанию – снова поклялся порассказать обо мне всякое – написать письма в Лондон и так далее… Я ответил, что заключил с ним договор: выиграет – пусть делает, что хочет, и, отворотившись, повёл свой отряд по тропе. Берлингейм в невинном неведении следовал за нами, пока, к его удивлению, Дикари не схватили его и, несмотря на жалобы и стенания, не отволокли обратно в королевскую хижину, чтобы он правил ими вечно на пару с Вепентером.

Мои солдаты и Джентльмены немало всполошились, но я сделал им внушение, чтобы вели себя сдержанно. Дескать, Дикари потребовали нашего товарища в качестве платы за нашу свободу, и нам, столь малочисленным и безоружным, остаётся лишь отдать его и уйти с миром, навсегда храня память о нём в сердцах. В скором времени сей совет возымел действие, хотя команда выказала глубокую печаль, особенно Джентльмены, но мы, помахав Вепентеру, отправились к кораблю. Ибо милость Принцев, даже средь Дикарей, есть дар ненадёжный – легко вручаемый и так же легко отбираемый, а нам хотелось одного – сохранять оный, пока мы вновь не окажемся в безопасности на барке, подальше от этого жалкого варварского края, куда (видит Бог) никогда не вернусь ни я, ни (даст Бог) ни один другой англичанин.

Пусть Он поразит меня насмерть, где сижу, на кормовом сиденье нашего верного судна, если хоть слово о сих приключениях сорвётся с моих губ или губ участников моей Компании (кот я нынче же заставил поклясться молчать) или когда-либо появится в моей великой «Общей истории», ибо:

Коль должен спутника на гибель ты обречь,

Уместней не вести об этом речь».

Глава 8. Судьба отца Джозефа Фицмориса из общества иезуитов получает дальнейшее освещение и сама освещает тайны более тёмные и чреватые

Когда Эбенезер, ошеломлённый по-прежнему, поднял взгляд от двустишия в конце «Тайной Истории», Чикамек через Дрепакку приказал ему вернуть книгу в сундучок, а стражи, простоявшие на коленях всё чтение, поднялись и отнесли оный обратно в угол. И Бертран, и Макэвой удивились, услышав имя «Берлингейм», но, ничего не зная ни о прошлом нынешнего Генри Берлингейма, ни о содержании других таких рукописей, а также находясь под угрозой смертного приговора, были больше шокированы повествованием, нежели удивлены. Эбенезера же разбирало любопытство, однако не успел он сформулировать надлежащий вопрос, как старый вождь пожелал ещё раз услышать от поэта описание бывшего наставника.

– Как он выглядит? – перевёл Куассапелаг. – Скажи о его коже и остальном.

– Верой клянусь… – Эбенезер нахмурился, вспоминая. – Кожа не такая светлая, как вон у Макэвоя, и не такая смуглая, как у Бертрана; осмелюсь сказать, она, скорее, как у меня. Что до лица – ради Христа, у него их так много. Добавлю лишь, что по росту он ниже любого из нас – совсем коротышка, но недостаток этот не столь очевиден, потому что у него широкие плечи и грудь, а шея и конечности крепкие. Ах, да, глаза – они тёмные и иногда сверкают, как у змеи.

Выслушав это, Чикамек удовлетворённо кивнул; его следующий вопрос заставил Короля Анакостина прищуриться, а Дрепакку – улыбнуться самой краткой из королевских улыбок.

– Тайак Чикамек желает знать о твоём друге… – он принялся подыскивать слова, и старый вождь, словно в помощь, воздел мизинец, ухватив тот у второго сустава. Куассапелаг решительно продолжил: – Он хочет знать о части…

– Её называют «сокровенным членом», – подсказал Дрепакка.

Король Анакостина не поблагодарил за содействие, но положился на то, что оно прояснит его слова:

– Так ли он мал, что даже любовь не доводит его до мужественного