Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

на пятачке суши, торчащем из трясины на одну-другую ладонь. При нашем приближении из хижин вышло ещё восемь или десять Дикарей – в основном, престарелых и немощных мужчин, а с ними появились женщины племени числом около пятнадцати и все безобразные, аки Дьявол, да свора мерзких собак, гавкавших на нас со всех сторон и готовых вцепиться.

Там был один огромный жирный Дикарь, кот, выйдя из хижины, приветствовал предводителя тех, кто привёл нас туда, пространной тирадой, суть коей, насколько я уловил, сводилась к тому, что он ничуть не рад доставке нас в селение. На что вожак наших пленителей (маленький, но горластый) ответил, что говоривший ещё не Верованс, то есть не король, а потому до конца состязания пусть прикусит язык. Что он захватил бледнолицых, то есть нас, принятых им за Саскуэханноков, чтобы принять участие в противоборстве, ибо Саскуэханноки – великие чудодеи и знаменитые воины. Я не понял, ни о каком состязании идёт речь, ни кто такой этот жирный Дикарь, ни, опять же, кто такой наш малорослый захватчик. Но от Короля Хиктопика, брата Дебедивона, Смеющегося Короля Аккомака, я уже слышал об этих самых Саскуэханноках, а потому знал, что это великий народ далеко на севере, близ внутренней части того огромного Залива, где мы плыли. Что другие Дикари их сильно боятся как воинов и ярых охотников. Коли так, мне показалось, что нам и неплохо быть принятыми за Саскуэханноков, а потому я не потрудился разуверить Дикарей.

Спор промеж них продолжился; каждый был готов приказать другому и никто не желал подчиниться кому бы то ни было, так что я подивился: где их Король? Ибо мне показалось, что либо у этих язычников два Короля, либо вовсе ни одного. Тут из хижины вышла девка, державшая на голове сосуд с водой, она несла его в соседний домишко. Клянусь, я ещё не видал такой пригожей Дикарки, с тонким станом и миловидными формами, а также лицом, и, благо она была по пояс обнажена, её дыньки соблазнительнейшим образом приподнимались всякий раз, когда та воздевала руки с целью придержать сосуд. С её появлением оба Дикаря прервали спор и уставились ей вослед, как сделал и я, а также весь мой отряд, коль уж она была такой неописуемой красоты. Едва девка скрылась, как спорщики возобновили перебранку насчёт того, где нас держать и под какой охраной, и вот уж они набросились бы друг на друга, не вмешайся я и не заговори на поухатанском языке. Назвавшись каптном Джнм Смитом из Виргинии, я предложил, чтобы мы вернулись к нашему чёлну, коли нет подходящего места нам спать, и двинулись своим путём в посильном покое и мире. Мы не желаем, дескать, злоупотреблять их гостеприимством или озадачивать устройством стола и ночлега. Сие я высказал в шутку, отлично понимая, что находимся мы там не по приглашению, а будучи беспомощные пленники. Дикари были поражены тем, что я заговорил на языке, кот оказался им по уму, а меня, в свою очередь, немало удивило, когда жирный, весьма далёкий от выражения неудовольствия по поводу моего предложения, тотчас воспользовался им, и мы бы убрались, но второй ни о чём таком и слышать не захотел – дескать, нам надлежит остаться до завтрашнего состязания. Спор разгорелся вновь, и нас всех, наконец, поместили в хижину, где толком не улечься, а караулить сел самолично маленький Дикарь с разными своими присными.

Спутники мои, ничего не поняв из этой беседы, пребывали в сквернейшем расположении духа, ибо не догадывались, какая судьба нас ждёт: останемся мы живы или умрём. К этому можно добавить, что попали мы в плен утром, а уже наступили сумерки, но нам так и не дали поесть. Никто из Дикарей тоже не ел целый день. Мне это показалось весьма странным, так как даже подлейший тюремщик редко бывает настолько жесток, чтобы не покормить своих подопечных хоть чего-нибудь для укрощения урчащих животов. Невзирая на это, сам я был мало встревожен, поскольку, судя по тому, что стало известно в ходе беседы с нашими хозяевами, положение, в кот мы оказались, представлялось в худшем случае неопределённым. Надсмотрщики, похоже, сами толком не знали, что с нами делать, и я счёл их замешательство добрым знаком вкупе с теми дискуссией и распрей, кот были прежде, ибо если враги спорят, сражение наполовину выиграно. Потому я произнёс моим людям небольшую речь, умоляя их проявить добросердечие и вести себя мужественно. Однако уговоры мои были тщетны, они желали вернуться в Джеймстаун, а лучше – в Лондон, и проклинали путешествие, из-за кот оказались здесь. Берлингейм, как я и предвидел, жаловался громче всех, хотя именно он, по суждению моему, своею трусостью завёл нас в этот пролив. Я не испытывал к нему любви – он сделал всё, что мог, дабы воспрепятствовать мне и моим исследованиям, а также возбудить настроения против меня в Джеймстауне. Всем сердцем я желал ему очутиться в Лондоне или на дне Залива, о чём и сообщил. Он лишь сверкнул на меня глазами и больше не открывал рта, но нетрудно было догадывался, что у него на уме: если я продолжу и дальше отпускать шпильки, он поведает обществу какую-нибудь мерзкую ложь про нас с Покахонтас, как часто грозился, а потому я оставил его в покое, однако подумал, что подобное положение не сохранится надолго и должно быть быстро выправлено, ведь раздор обязательно приведёт к мятежу, а я был убеждён, что без моего водительства от рук Дикарей погибнут все до единого в их глупости и невежестве прежде, чем доберутся до Джеймстауна самостоятельно.

Весьма утомлённые дневными приключениями и слабые от недоедания, мои спутники вскоре уснули, несмотря на страхи и сетования, я же, предоставленный сам себе, надумал втянуть в разговор стража – низкорослого горластого Дикаря – имея целью побольше разузнать о нашей участи и, может статься, заручиться его благоволением, а то и разогреть распрю, кот наблюдал.

На сей раз мне повезло больше; то ли потому, что нас бодрствовало всего двое, то ли просто он решил сойтись со мной в своих целях, но Дикарь охотно и дружелюбно принялся отвечать на вопросы. «Как тебя зовут?» – спросил я, на что тот назвался Вепентером, то есть рогоносцем. Это имя он получил, потому что его жену забрали от него в постель старого Верованса, то есть Короля. Расспрашивая Дикаря, я узнал, что этот самый правитель по имени