Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

– Не бойся, старик, мы тебя не предадим. Либо все мы, либо никто.

– Хрена с два, – буркнул шедший рядом Бертран, а ирландец сухо добавил:

– Распоряжайся, сколько угодно, своей судьбой, но не судьбой Макэвоя. Если он умрёт за мой счёт, я буду горько его оплакивать, но если я за его, то будь он проклят.

Что до самого капитана, то он или не расслышал ободряющих слов поэта, или был слишком охвачен страхом, чтобы понять их, или просто пренебрёг ими, поскольку выражение его лица не изменилось.

У входа в королевскую хижину Бэнди Лу произнёс со своей широченной улыбкой:

– Мы остаёмся здесь. Вы идите туда, – и указал на прикрытый шкурой-пологом проём.

Пленники замешкались, брать на себя инициативу не хотелось никому, и тогда поэт, стиснув зубы, отбросил завесу и ввёл остальных внутрь.

За исключением размера и большего числа шкур, которые служили ковриками и стенной драпировкой, дворец Чикамека мало отличался от тюрьмы. Вдоль дальней стены выстроились стражи с копьями. В каменном круге посреди помещения горел небольшой костёр, за ним с поджатыми губами и злобным взглядом восседал сам морщинистый король, а по бокам от него находились неулыбчивые союзники. Англичане предстали перед ними нерешительно, не зная, сесть или стоять, поклониться или держаться ровно, говорить или молчать. В отсутствие Бэнди Лу Эбенезер взглянул на Куассапелага, ожидая подсказок, но обратился к ним Дрепакка, явно добавивший в обойму своих достижений беглый английский:

– Желание Дрепакки таково, – объявил он сурово, – чтобы четыре белых человека вышли на волю; или, если должен умереть один, это будет старик; или, если только один может жить, это будет один из двух, кто спас Дрепакку.

Макэвой набычился, Эбенезер и Бертран отвели друг от друга глаза.

– Желание Куассапелага таково, – возобновил речь Дрепакка, – старик и рыжий певец должны умереть, а вас двоих пощадят; или, если только один может жить, это будет высокий, который по-прежнему носит Кольцо Братства.

– Послушайте!.. – взвился Макэвой. Бертран увял лицом. Страж направил копьё, и ирландец умолк.

– Желание Чикамека таково, – продолжал африканский король, – всех бледнолицых на свете нужно лишить сокровенного члена и поразить копьём. Но он допускает, что высокий – брат Куассапелага и должен быть пощажён. – Дрепакка посмотрел на Бертрана и, хотя ни тон, ни выражение лица не утратили суровости, произнёс: – Мне жаль, что ты потерял кольцо Куассапелага, а я почитал тебя богом вместо того, чтобы сделать братом, как принято у моего народа. Но я сказал Чикамеку, что ты и высокий спасли мне жизнь, и тот, кто убьёт вас, сначала должен убить Дрепакку. Чикамек не ответил на это, а потому ты будешь свободен – постарайся не улыбнуться, иначе он разгадает мои слова и убьёт тебя любой ценой.

Макэвою он заявил:

– Ты мой друг и друг Бандалу. Я не хотел твоей смерти. Но гнев Чикамека велик, и он признает братство только за теми, кто спас одному из нас жизнь. Ты должен проститься с друзьями.

– Проклятье, нет! – заорал ирландец. Страж подступил ближе, а глаза Чикамека потемнели. – Я вот что имею в виду, – продолжил Макэвой сдержаннее, – если ты такой друг, как заявляешь, и за тобой такая банда, как говорит Бэнди Лу, то почему же позволяешь судить этой старой кровожадной свинье?! Отпусти нас всех, и пусть идёт к черту!

Куассапелаг, хмурая гримаса которого усилилась из-за выбранных Макэвоем слов, заговорил в ответ:

– Куассапелаг и Дрепакка сильны, но наша сила не на острове Чикамека. Если Ахатчвупы завяжут бой с людьми Дрепакки, мы лишимся могущественного союзника и могучего короля. Чикамек не начнёт войну, чтобы убить братьев Дрепакки и Куассапелага, но Чикамек начнёт войну, чтобы убить любого другого белого. Ты должен умереть.

– Тогда и я! – вдруг молвил Эбенезер.

Он с бешеной скоростью морщил лоб, руки плясали, а нос зажил собственной жизнью. Куассапелаг и Дрепакка повернулись к нему удивлённо, Бертран и Макэвой – не веря ушам.

– Либо мы вчетвером выходим на волю, либо вчетвером умираем! – объявил поэт. – Эти люди здесь по моей вине, и я не позволю себе спастись без них. – Он обвиняюще воззрился на Дрепакку. – Возможно, Дрепакка не защищает своих, но Эбен Кук защищает, друзья они или нет.

– Я умоляю моего брата передумать, – сказал Куассапелаг, сохраняя ради Чикамека суровость. – Если придётся, я ударом лишу тебя чувств, чтобы спасти жизнь.

Эбенезер явно предвидел такую возможность.

– Ничего подобного, – ответил он тотчас, и голос его зазвенел, подстёгнутый стремительностью порыва. – Не выйдет, дорогой Куассапелаг: едва ты скажешь, что пусть даже один из нас умрёт, я брошусь вон туда на Чикамека и задушу его, а те громилы проткнут меня, словно игольницу. Нет, не предупреждай их, а то прыгну сейчас же.

– Право же, Эбен! – крикнул Макэвой. – Спасайся, дело-то пропащее!

– Наш друг говорит столь же мудро, сколь благородно, – добавил Дрепакка. – Не выбрасывай четыре жизни вместо двух.

– Ни слова больше! – резко приказал Эбенезер. Его лицо горело, голос дрожал, а сердце гнало по членам горячую кровь. – Как ты поступишь: пощадишь людей брата или пронзишь его копьём? Да или нет, и покончим с этим!

Поэт покачнулся, взмахнул руками, словно готовый исполнить угрозу. По взгляду Чикамека два стража придвинулись с воздетыми копьями. Дрепакка и Куассапелаг быстро переглянулись.

– Не отвечаете, братья? – Голос Эбенезера сорвался на визг. – Тогда adieu, брат Куассапелаг! Удачи тебе и неудачи твоим смертоносным замыслам! Adieu, брат Дрепакка, adieu, adieu! Жаль, не знаком ты с другом моим Генри Берлингеймом: вы бы славно поладили!

Он зашёл так далеко, что правда напряг мускулы, чтобы прыгнуть через костёр, и помедлил лишь потому, что Чикамек уловил имя «Генри Берлингейм» и обрушил на Куассапелага град вопросов, в которых оное повторялось многократно.

– Постой, брат! – отрывисто призвал Куассапелаг и стал внимать взволнованному допросу, который учинил старший коллега, тогда как Эбенезер, утратив сиюминутную отвагу, шатался и потел, где стоял.

– Тайак Чикамек полагает, что ты назвал некое имя, и хочет, чтобы ты его повторил.

– Имя? Да, то был Генри Берлингейм! – Эбенезер расхохотался, как безумный, и подался к старому королю, который вытаращился на него, аки скопа. – Генри Берлингейм! – крикнул он вновь, и по щекам покатились слёзы. – Слышал о нём, душегуб? Или ты сам замаскированный Берлингейм, и всё это твоя очередная проказа? – Истерика чуть не отправила поэта в обморок, челюсть отвисла, и ему, чтобы не упасть, пришлось тяжело опуститься на землю.

Последовал ещё один резкий вопрос Чикамека.

– Кто такой этот Генри Берлингейм? – перевёл