Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

– Сводня продала наши шкуры, чтобы спасти собственную! – завопил Бертран со своего столба напротив.

– Нет же, клянусь! – восстал Макэвой. – Что бы там ни было между нами – всё в прошлом; вы не должны считать, будто я имею что-нибудь против вас или сговорился с Диком Паркером!

– Я верю тебе, – произнёс Эбенезер.

Говоря откровенно, на миг он разгневался от известий ирландца; в конце концов, разве поэт покинул бы Лондон, не предай его Макэвой? Но он быстро преодолел злость, ибо, несмотря на отчаянность своего положения – или, возможно, именно из-за неё – смог понять, что тот лишь честно следовал собственным принципам, как Эбенезер – своим; можно было с тем же успехом обвинить старого Эндрю в излишне жёсткой реакции, Джоан Тост – в том, что стала причиной пари, Бена Оливера – в предложении оного, Анну – в самостоятельном прибытии в Мэриленд, Берлингейма – среди прочего – в том, что тот уговорил подопечного сойти на берег в Сент-Мэри, или же самого Эбенезера, который любым прежним поступком из сотни тысяч мог изменить ход своей жизни. В настоящее место и в настоящий момент его привела вся история двадцати восьми лет существования, и разве она не обрела характе́рные очертания в значительной мере под влиянием всех людей, с которыми он когда-либо имел дело и чьи жизни, в свою очередь, сформировались под влиянием бессчётных других? Одним словом, разве не был он привязан к столбу не только суммой человеческой истории, но даже историей всей вселенной, как цепью бессчётного числа звеньев, каждое из которых виновато не больше, чем любое другое? Эбенезеру представилось, что это так, а потому обвинять Макэвоя не более и не менее справедливо, чем, например, лорда Балтимора, который колонизировал Мэриленд, или генуэзского авантюриста, открывшего Старому Свету Новый.

Сей вывод, к коему поэт пришёл скорее по наитию, нежели в ходе обдумывания, сопроводился ещё одним, логика которого была такова: в той точке пространства и времени, куда привела его мировая история, не было бы ни малейшей опасности, когда б не враждебность индейцев и негров. Однако воинственными их сделала эксплуатация английскими колонистами, то есть теми людьми, коим череда исторических случайностей дала преимущества – Эбенезер не сомневался, что в обстоятельствах противоположных его тюремщики поступали бы точно так же, как англичане. Следовательно, в той степени, в которой исторические подвижки являются выражением воли участвующих в них людей, поэт был просто объектом гнева лиц, его захвативших, ибо в смысле более глубоком, чем думал выразить своим замечанием Макэвой в ночь их встречи, он принадлежал к классу эксплуататоров; являясь просвещённым джентльменом западного мира, Эбенезер пожинал плоды власти своей культуры, а потому был должен разделить и вину, сопряжённую с этой властью. Однако на этом его ответственность не заканчивалась, ибо если различие между эксплуататорами и эксплуатируемыми объясняется особенностями власти и положения, а не какой-то загадочной специализацией духа каждой группы, то грабить и порабощать для белых людей столь же «человечно», как для негров и индейцев – резать, исходя только из цвета кожи; дикарь, который скоро поднесёт к нему факел, приходится ему братом не меньше, чем торговец, некогда поработивший этого дикаря. В общем, заключил поэт, хоть и надлежит лично расплачиваться за свой секулярный Первородный Грех, ему предстоит взыскать своего рода Заместительное Возмездие: он совершил вопиющее преступление против себя самого и сам же в скором времени покарает преступника.

Осознание этой пары прозрений заняло секунды, и, хотя оно тронуло его, как мало что в духовной автобиографии, Бертрану и Макэвою Эбенезер сказал лишь:

– Так или иначе, копаться в ответственности поздно. Гляньте туда.

Поэт мотнул головой в сторону хижины, откуда недавно вывели ирландца. Взгляды всех обратились к ней, и беседа прервалась. Три короля выдвинулись вершить суд: насколько Эбенезер мог рассмотреть в тумане, один был дюжий негр, второй – такой же здоровяк, но краснокожий, а третий – тоже индеец – старый и дряхлый, с великим трудом шедший при поддержке младших коллег. По сравнению с подданными все трое были одеты затейливо: наряды отделаны бахромой, кистями, украшены бусами из раковин; лица расчерчены и обведены воробейником; на шеях – ожерелья из медвежьих зубов и раковин каури; головные уборы краснокожих обшиты бисером и утыканы индюшиными перьями, негр же увенчан двумя бычьими рогами, погружёнными в мех. Богатыри держали в свободных руках метательные копья с костяными наконечниками, тогда как старец нёс в правой нечто вроде скипетра или церемониального посоха с ондатровой шкуркой поверху, а в левой – потрескивающий факел из смолистой сосны.

Поступь сделала их приближение более мрачным. Макэвой глядел на них через плечо широко раскрытыми глазами. Бертран начал издавать стоны. Эбенезер побагровел от страха; он плотно сжал губы, но остальные черты дёргались и корёжились.

Ближайшим к триумвирату оказался ирландец: вожди подступили к нему сурово, негр поднял копьё и сделал какое-то заявление, которое подданные встретили неуверенным гулом, а младший из краснокожих королей затем, очевидно, повторил его на своём языке, так как последовала такая же реакция. Эбенезер заметил некоторое неудовольствие в лице старого вождя и глубокое удовлетворение на физиономии приятеля Макэвоя Бэнди Лу, стоявшего рядом. Компания перешла к бородатому капитану, который только-только зашевелился и замотал головой. Вновь прозвучал какой-то приговор на двух языках при воздетых копьях: старый вождь расплылся в улыбке, а общество одобрительно загалдело, прояснив смысл оного, и поэт содрогнулся.

Настала очередь Бертрана, который отвернулся и зажмурился. Младший из индейских королей оглядел его холодно; старший – со злорадным удовольствием, кивнув в ответ на какие-то слова, которые негр, приблизившись, шепнул ему на ухо. Все взоры обратились к огромному чёрному вождю, в обоих предыдущих случаях объявлявшему приговор первым; тот кончил совещаться со стариком, поднял копьё и начал говорить, одновременно вглядываясь пленнику в лицо.

Вдруг он замер на полуслове и ринулся вперёд, дабы развернуть Бертрана к себе. Мускулы Эбенезера напряглись: поскольку негр удерживал пику, но в высшей степени непочтительно выпустил руку старого вождя, поэт склонился ожидать, что лакея тотчас проткнут за преступное отворачивание. Не умалились его страхи и когда чёрный король издал вопль, сорвал с пояса ближайшего воина костяной нож и подскочил к Бертрану с оружием наготове. Его товарищи-вожди нахмурились; ближайшие зрители тревожно попятились, и их замешательство возросло, когда вместо того, чтобы оборвать жизнь пленника или расчленить его на месте, где тот висел, негр рассёк путы, пинками расшвырял достигавший колен хворост и распростёрся у ног шатавшейся жертвы!

– Господин Эбен! – заревел лакей, прижимаясь к столбу.

Старый вождь