Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

Макэвой и лакей дружно опротестовали это принятие ответственности. Далее ирландец добавил, что искренне желает, чтобы старик остался цел и невредим, но не готов пожертвовать или даже рискнуть ради этого собственной безопасностью.

– В любом случае, пока рано и радоваться, и лить слёзы, – высказался Бертран. – Если Дыропахарь настоит на своём, нас отпустят, а если нет, то всё ещё можем сгореть.

Остальные согласились и принялись строить домыслы по поводу положения и влияния престарелого индейца, которому так не хотелось увидеть их на свободе. Макэвой призвал африканца по имени – в наилучшем приближении, какое позволяла английская речь – Бэнди Лу, и тот принялся отвечать на вопросы с широкой, необоримой улыбкой вне зависимости от того, какой оказывалась информация – ободряющей, огорчительной или нейтральной.

Кто такой старый индейский король?

– Тайак Чикамек, король Ахатчвупов и враг англичан на протяжении сорока восьми лет. Это его остров.

На вопрос Эбенезера о разделении власти между тремя вождями и юрисдикции каждого Бэнди Лу ответил, что Куассапелаг является своего рода главнокомандующим над всеми непокорными индейцами на западном берегу Чесапика, Чикамек занимает ту же должность на Восточном Побережье, а Дрепакка – король беглых негров. Он продолжил, заявив весьма откровенно, что пусть в теории все трое и наделены равной властью, наибольшей реальной обладает Куассапелаг, король Анакостина – не только потому, что подчиняющиеся ему вожди, как то Очотомакват от Пискатауэев, Том Калверт от Чоптико и Макванта от Матавоманов многочисленнее, влиятельнее и воинственнее, чем командиры Чикамека, но и потому, что некоторые из последних – например, сын Императора Умакокасиммона Асквас, которого губернатор Копли сместил с поста лидера Нантикоков в пользу сговорчивых Панкваса и Аннугтуга – расположены подчиняться скорее более молодому, более сильному Куассапелагу, нежели их престарелому главнокомандующему. Кроме того, по словам Бэнди Лу, львиной долей «потенциальной» власти располагает Дрепакка, так как хотя воинственных индейцев намного больше, чем беглых негров, власть Куассапелага вынужденно ограничена провинцией, а верность его подданных, за исключением небольшой группы Пискатауэев, напрямую распространяется на племенных правителей и лишь через них, косвенно – на самого короля Анакостина. Дрепакка, с другой стороны, за очень короткое время стал непосредственным и неоспоримым вождём всех беглых африканцев в окру́ге и вдохновителем тысяч всё ещё порабощённых; сверх того, ему не препятствуют племенная география и соперники-претенденты на верховодство, ведь рынок рабов без разбора раскидал по провинциям негров из разных африканских племён, и Дрепакка, насколько известно всем – единственная особа королевского происхождения. Вследствие перечисленного вкупе с его живым умом (он за три недели выучил у Куассапелага пискатауэйский язык), впечатляющей наружностью и тем обстоятельством, что Дрепакка не белый и не красный, благодаря чему получает преимущество в переговорах с французами и северными народами, его влияние день ото дня расширяется и запросто может охватить всё негритянское население Америки, численность коего возрастает с каждым кораблём, прибывающим с западного побережья Африки. По неприкрытой гордости в его тоне Бэнди Лу можно было догадаться, что тот уже короновал своего господина в Императоры Америки. Эбенезер поёжился.

– Тем он мощнее, – мрачно сказал Макэвой. – Если Дик Паркер столь силён, то нам нечего бояться этого Тайака Чикаляка, или Чикчирика, или как там его. Правда, Бэнди Лу? Пара богатырей против одного недоростка.

Ах, обожди, предостерёг улыбчивый негр, всё не так просто, потому что хоть власти – наличной или потенциальной – у Чикамека и в самом деле гораздо меньше, чем у любого из его союзников, но он известен индейцам всех до единой провинций как заклятый враг белых. Для них он поистине легенда; его имя тридцать лет было синонимом бескомпромиссного сопротивления, и вдобавок его селеньице Ахатчвупов – крепчайший орешек в Мэриленде, полный вооружённых и организованных жителей, ненавидящих англичан, а этот остров как главный штаб – самое надёжное и ближе всех расположенное к центру место из известных. Одним словом, Чикамек – фигура хоть и декоративная, но крайне ценная, и соратники советуются с ним в самых важных политических делах, причём гораздо охотнее с тех пор, как в их руках сосредоточилось девять десятых мощи повстанцев.

– Боже! – вскричал Бертран. – Хочешь сказать, нас всё-таки могут сжечь?

– Надеюсь, что нет, – добродушно ответил Бэнди Лу. Снаружи один из стражей позвал его на своём наречии, и он, не меняя ни широты, ни характера улыбки, добавил: – Идёмте, сейчас узнаем.

Глава 7. Как Ахатчвупы выбирают себе Короля

Итак, Эбенезера, Бертрана и Макэвоя второй раз за утро препроводили на туманный пустырь. Хотя света уже было предостаточно, небо оставалось пасмурным, и мглистая солёная топь едва ли выглядела менее мрачной, чем прежде. Костры для стряпни погасли, женщины занялись хозяйством, а большая часть мужчин, вероятно, отправилась на болото и протоки, чтобы пополнить запасы морепродуктов и дичи. Те несколько десятков, которые Эбенезер принял за младших вождей и их помощников, так и сидели с трубками вокруг больших костров совета и спорили; по каменным лицам, с коими они следили за шествием пленников через пустырь, не трудно было догадаться о теме дискуссии.

Поэт, уже не столь устрашённый, сумел оглядеться с бо́льшими интересом и отстранённостью. Так, он заметил, что деревня гораздо крупнее, чем ему казалось: ондатровых домиков насчитывалось, скорее, около трёхсот, а не сотня, и трудовые бригады негров возводили новые по всей окраине селения. Ресурсы возвышенности исчерпались, строителям приходилось пользоваться самыми разными ухищрениями; на одном краю деревни высилась приплюснутая гора устричных раковин, которые, надо полагать, собирались и складывались поколениями Ахатчвупов задолго до того, как участки для застройки приобрели такую значимость – негры энергично сталкивали раковины в прилегавшие топи, создавая новую сушу и расчищая старую; в других местах хижины возводили на низких сваях в само́м болоте – причудливое сочетание африканской и индейской архитектуры. Опять же, поэт впервые отметил диспропорцию полов: с утра, даже с поправкой на вызванное страхом преувеличение, он счёл, что на пустырь стеклась почти тысяча мужчин – семьсот как минимум, из коих с Куассапелагом и Дрепаккой прибыло никак не больше двух сотен, тогда как количество женщин, если только огромному их числу не даровали маловероятную привилегию спать допоздна, исчислялось, скорее, десятками, нежели сотнями. Однако в детях, похоже, не было недостатка: пространства между хижинами кишели маленькими дикарями, огромное число которых, как и пёстрая пигментация, навели Эбенезера на мысль не только о многомужестве, но и о культурном альянсе в сферах более интимных, чем архитектура и политика.

На сей раз процессия не задержалась у столбов и проследовала прямо к королевскому дому на противоположной от тюрьмы