Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

– Пусть продолжает, – вступил капитан. – Это либо басня, либо Страх Смертный в положении вроде нашего.

– Давай, Джон, рассказывай, – призвал Эбенезер. – Откуда ты узнал, что Джоан Тост последовала за мной? И как угодил в руки Тома Тэйло?

– Тэйло?! Ты знаешь о нас с Томом Тэйло?

Эбенезер описал обстоятельства знакомства с тучным торговцем контрактными слугами. Макэвой весьма развлёкся; по правде, он заливался смехом, слушая о закабалении Тэйло бондарем Уильямом Смитом, так, словно внимал рассказу в «Локетс», а не в хижине-тюрьме. Капитан же подвинулся и заметил:

– По мне, так веселиться надо ему, сэр – в конечном счёте, он выгадал нечто лучшее!

– Да, так и есть, – согласился Эбенезер. – Но даже не находись мы на самом пороге гибели, негоже смеяться над человеческим невезением.

Макэвой расхохотался вновь.

– Какими же гуманистами делает людей смерть! Ты забыл, сколь никчёмной сволочью был этот Том Тэйло, охотившийся и за хозяевами, и за слугами?!

– Он, может, и сволочь, – допустил поэт, – и заслуживает твоей насмешки, но его время не менее конечно, чем наше, и ограбить его на четыре года – значит слишком затянуть шутку. – Эбенезер вздохнул. – Боже, страшно даже подумать о неделях и годах, которые я растранжирил! Драгоценное смертное время! Я оплакиваю каждый день, когда не писал стихов!

– И каждую ночь, когда я в Лондоне спал один, – пылко добавил Бертран.

– В отношении этого, – заговорил капитан, – какая разница, сколько живёт человек – семь лет или семьдесят? Для вечности его годы – ничто, и чёрт с ним, как он их тратит – водит корабли, карябает стишки, строит города или сжигает их; в положенный час человек умрёт, как подёнка, а звезды будут всё так же идти своим ходом. Где выгоды и потери от его трудов? Он мог бы с тем же успехом оставаться в постели или давить жопой лавку.

Хотя при этих словах Эбенезер неловко поёрзал, припомнив состояние своего ума в колледже Магдалины и у себя дома на Пуддинг-лейн, он тем не менее подтвердил собственную веру в ценность людского времени, прибегнув к аналогии с драгоценными камнями и металлами, заявив, что стоимость товаров повышается в обратной пропорции к их запасу при неизменном спросе и со спросом при неизменном запасе, так что смертное время, запас которого ничтожен, а спрос на него буквально беспределен, бесконечно драгоценно для смертных людей.

– Пресвятая Дева Мария! – нетерпеливо воскликнул Макэвой. – Ты напоминаешь мне ребятишек, которых я видел однажды на ярмарке святого Варфоломея, они стояли в очереди прокатиться в повозке рыжего пони…

Он не удосужился объяснить метафору, но Эбенезер понял сразу – или решил, что понял, поскольку сказал:

– Ты прав, Макэвой, между мной и капитаном нет спора. Я вспоминаю день, когда нам с сестрой исполнилось пять, и мы получили лишний час между купанием и постелью. Миссис Твигг поставила в детской песочные часы; тратить это время можно было, как угодно, но стоит песку кончиться, как нас отправят спать без проволочек. Боже, каким сокровищем казался тот час: время для сотни удовольствий! Мы вытащили карты, чтобы сыграть в какую-нибудь игру, но какая глупая игра достойна столь волшебного часа?! Я вызвался построить из кирпичей замок, а Анна принялась рисовать трёх солдат, но ни один из нас не сумел заниматься делом долго, думая, будто второй выбрал мудрее, а потому мы вскоре поменялись и больше не получали радости. С удвоенным рвением бросились мы к играм и игрушкам – раньше любой хватило бы занять нас на шестьдесят минут, но теперь ни одна не устраивала, а время бежало! Каждый час, кроме того отмеренного и важнейшего, мы провели бы, вполне довольствуясь разговором или наблюдением за окружающим миром в окно, но когда я выкрикнул: «А ну, что делает этот фант?» – Анна расплакалась, и вскоре я присоединился к ней. Однако даже слёзы не облегчили отчаяние; правду сказать, они только усилили его, ведь мы рыдали, а час истекал. При этом ни я, ни сестра никогда не считали отход ко сну злом, но тот песок был похож на нашу кровь, вытекавшую из открытой раны; мы сидели, лили слёзы и следили за его течением, а в результате занедужили, нас начало тошнить, и миссис Твигг уложила обоих в постель, когда в часах оставалась ещё четверть нашего заветного часа.

– Чему сие учит нас? – вопросил Макэвой.

– Сие учит нас тому, – печально ответил Эбенезер, – что из факта смертности нельзя извлечь ничего, чтобы направить наши поступки. Тем не менее, будь Молден моим, я отпустил бы Тома Тэйло.

– Но до того я волен смеяться над ним, сколько вздумается, – добавил Макэвой, – и поступил бы так в любом случае, будь проклята философия. Хочешь слушать мою историю дальше или нет?

Эбенезер ответил, что да, честное слово, хотя в действительности его интерес к приключениям ирландца угасал с каждой минутой ночи, истекавшей всё быстрее, и он чувствовал в душе, что его собственное отступление имело куда большее отношение к их участи.

– Отлично, коли так, – продолжил Макэвой, – и дело в том, что я поначалу вообще не собирался в Мэриленд. Когда Джоан Тост меня бросила, мне стало ясно, что нашей истории конец – она, сам знаешь, имеет обыкновение давать всё или ничего – но для отчаявшегося любовника нет глупости слишком великой, и не найдётся никакого подтверждения разрыва, которое Надежда не сумела бы раскрасить своими красками. Короче говоря, я испугался, что Джоан последовала в Мэриленд за тобой, и с целью перехватить её снял комнату на почтовой станции, набрался чванства, сколько мог, и объявил во всеуслышание, будто я – Эбенезер Кук, Лауреат Мэриленда…

– Боже, ещё один! – вскричал Эбенезер. – Мэриленд засорён поэтами-лауреатами!

– Дикое самозванство, – добродушно произнёс Макэвой. – Бог знает, что стал бы я делать, разыщи меня Джоан! Но так или иначе, моя должность просуществовала на удивление недолго: не успел я поднять тост за мэрилендскую музу, как ворвалась банда громил с какой-то историей об украденной конторской книге, и они, когда им сказали, что господин Эбен Кук – поэт – это я, поволокли меня прямиком в тюрьму.

– Вот оно как! – рассмеялся Бертран. – Загадка прояснилась, господа, она донимала меня все эти месяцы, как подумаю! Когда на почтовую станцию явился я, спасаясь от ножа Ральфа Бердсалла – от которого предпочёл бы пострадать, но остаться живым, а не мёртвым евнухом! – то, спросив о Лауреате, я услышал, что того засадили