Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

и, сколь удавалось различить при таком свете, сплошь топким. Пейзаж оживлялся лишь ладанными соснами – живыми и чёрными или мёртвыми и серебристыми, которые тощими группами там и тут возвышались над болотной травой. Вид не представлялся живописным ни в коей мере, но в бледном освещении казался суровым и красивым. Эбенезер даже счёл его безмятежным, хотя деревья и гнулись на жестоком ветру – похожим образом он ощущал, что Остров его духа, пускай ничуть не покойный, особенно безмятежен, несмотря на прошлые удары судьбы и море тягот, которыми он был осаждён.

Так он наслаждался этими мыслями и духовным умиротворением, из которого они проистекали, что довольно долго не замечал ни ветра, ни холода, ни течения времени. Швырни прилив судно на песчаную отмель или разверни его воздушный поток, произошедшее полностью ускользнуло бы от поэта. В чувство его привёл внезапный звук, долетевший до бакборта с болот; Эбенезер вздрогнул, увидел, что луна уже высоко, и задумался, тревожить ли остальных. Однако, когда звук повторился, страхи улеглись: то была гулкая трель голубя или совы – какая-то болотная тварь не меньше его радовалась окончанию бури.

– Туу-хуу! – Зов раздался в третий раз, отчётливее и громче. Явственно последовал ответ: «Туу-хуу!» – но не с болота, а с палубы непосредственно у Эбенезера за спиной. Он встревоженно содрогнулся, поворотился взглянуть, что за птаха присела на ограждение, но тут же был схвачен неграми-матросами, которые бесшумно выкатились из кливера. Первый, не успел поэт крикнуть, крепко схватил его за руки и зажал рот; второй приставил к горлу такелажный нож и позвал: «Туу-хуу! Туу-хуу!» – после чего, словно по волшебству, из камышей и потайных протоков выскользнули три каноэ, а через полминуты, к невыразимому ужасу Эбенезера, на борт уже взбирался отряд безмолвных дикарей, которые крадучись, с превеликой осторожностью устремились к каюте.

Глава 5. Столкновения и очищение в Лимбе

Обладая всеми военными преимуществами – в оружии, численности и внезапности – странный боевой отряд индейцев не замедлил добиться цели, которая, похоже, заключалась в захвате шлюпа со всеми, кто на нём находился. Бертрана и капитана разбудили приставленными к горлам копьями и вытолкали вперёд; первый онемел от страха, второй ревел и брызгал слюной: сперва – на захватчиков, потом – на Эбенезера за то, что тот не поднял тревоги, и, наконец, с наибольшей яростью, когда разобрался в ситуации – на предателей из команды.

– Устрою, чтоб вас сволокли на плаху и четвертовали! – заявил он, но негры лишь улыбнулись и отвели глаза, словно смущённые угрозами. Предводитель отряда резко и на непонятном языке что-то сказал одному из присных, который передал его слова на другом, столь же диковинном наречии неграм-матросам и получил в том же духе ответ; по ходу этого совещания Эбенезер заметил, что хотя абордажники были почти одинаково одеты в оленьи шкуры и шапки из меха бобра, енота или ондатры, почти половина из них была никак не индейцами, а неграми. Капитан тоже обратил внимание на сей факт и принялся поносить их как беглецов и трусов, но аудитория не выказала и тени понимания. Явно удовлетворённые тем, что в шлюпе нет других пассажиров, а в бухте – судов, захватчики связали пленников по рукам и ногам, переправили их через перила и заставили лежать лицом вниз, по одному в каноэ, в течение краткого, но извилистого путешествия в глубину болот, которое, как и предыдущие этапы захвата, происходило в полной тишине. Вскоре каноэ укрыли в зарослях восковника, верёвки на лодыжках каждого заменили на одну длинную, связав всех пленников за шеи в цепочку, после чего отряд двинулся пешком по тропе, такой же, как протока, змеистой, и настолько узкой, что даже идя по одному, было трудно не упасть в жижу, господствовавшую с обеих сторон.

– Возмутительно! – посетовал Эбенезер. – Я и представить не мог, что такие дела ещё творятся в 1694-м, в самом сердце Провинции!

– Как и я, – откликнулся капитан со своего места в караване. – Не слышал и об индейском селении на острове Бладсворт. Тут же, Иисусе Христе, сплошная топь от носа до кормы, и не найдёшь сухого пятачка, чтоб встать.

– Спаси нас Боже! – простонал Бертран – то были его первые слова с тех пор, как он уснул несколькими часами ранее. – Они снимут с нас скальпы и сожгут на костре!

– За что? – осведомился поэт. – Насколько я знаю, мы не сделали им ничего дурного.

– Дикари всегда так поступают, – упёрся лакей. – Скажешь слово поперёк кому-нибудь на вечерней прогулке, и – хлоп! – очистит тебе башку, словно персик! Да что там, у Ван Сверингена по сей день вспоминают, как в позапрошлом году индейцы напали в графстве Чарльз на девку по имени Керсли: та шла через табачное поле меж домом своим и отцовским, солнце было ещё высоко, и она несла младенца, но не успела дойти до мужниной двери, как её оскальпировали, пырнули ножом и отымели в пух и прах! И опять же, неподалёку от Богемия-Мэнор…

– Помалкивайте, а то обосрётесь от собственных баек, – гаркнул капитан.

– Это вам неплохо бы лишиться скальпа молча, – ответил Бертран, нисколько не устрашённый. – Это вы завезли нас сюда…

– Я?! Святые сердце и кровь, сэр, вам повезло, что мне связали руки, иначе я сам бы снял с вас скальп!

– Джентльмены! – вмешался Эбенезер. – У нас и без того серьёзное положение! Судно нанял я; можете считать меня ответственным за всё, если вам станет легче, хотя мне сдаётся, что чем гадать, кто вверг нас в эту беду, лучше подумать, как выбраться.

– Аминь, – буркнул капитан.

– Тем не менее, – печально продолжил Бертран, – я должен привлечь к какому-то ответу Бетси Бердсалл, потому что если бы в марте она не спасла меня таким дьявольски умным способом, я бы не висел теперь, словно форель на леске!

– Вот как! – выкрикнул капитан. – Да вы не в себе!

– Прекратите, прошу вас, – умоляюще призвал поэт. С тех пор, как Кейрн резко ответил Бертрану, лоб Эбенезера сморщился, а его увещевания звучали рассеянно. Теперь же он спросил капитана: – Я правильно понял, что мы вошли в бухту из пролива Лимб?

– Я полагаю, что так, – ответил Кейрн, – если только нас не снесло к проливам Холланд или Кедж, в чём сомневаюсь.

– Но если не снесло, то пролив именуется Лимбом? А нет ли поблизости устья реки с индейским названием?

– Полным-полно, – ответил капитан без особого интереса, – и у всех они дикарские: Хонга, Нантикок, Викомико, Манокин, Аннамессекс, Покомок…

– «Викомико»! Да, Викомико – это название, которое упомянул в