Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

каюту, поскольку так станет удобнее плыть, когда судно пойдёт ко дну или разобьётся. Дождь, как заметили оба, значительно ослабел, так что шлюп был виден на всём своём протяжении, но ветер, как прежде, задувал яростно, срывая пену с огромных чёрных волн, разбивающихся о корпус. И теперь, когда новая опасность была обозначена, Эбенезер тоже услышал более глубокое и ритмичное биение невидимых бурунов с подветренной стороны.

Потом капитан убрал плавучий якорь, польза от которого под действием прилива сошла на нет, и бросил взамен железный, не сильно рассчитывая, что тот прочно зацепится за топкое дно болотистого края, а просто с тем, чтобы удерживать нос судна против ветра и как можно дольше оттягивать встречу с бурунами. Затем он вернулся на корму к пассажирам и, снова теребя бороду, стал вместе с ними прислушиваться к зловещему грохоту позади.

– Почему бы не поднять якорь и не въехать на волнах на сушу? – осведомился поэт. – По-моему, я читал о таком способе.

Капитан мотнул головой.

– Не понимаете, что ли – тяжёлый форштевень мотает на попутной волне, и ещё нужна подходящая осадка: первый же приличный бурун либо перевернёт нас, либо просто обосрёмся. – Он не стал утруждать себя объяснением последней катастрофы, но посоветовал всем избавиться от обуви, курток, париков и жилетов, а затем собраться более или менее посередине судна.

– Не пойду, – возразил лакей. – Если спрыгнуть с кормы здесь, то выйдет плыть на десять ярдов меньше.

Капитан пожал плечами:

– Тогда оставайтесь, где сидите, и чёрт с вами: мы используем ваш вес как балласт для лучшего хода. Но я не в ответе, если судно расколет вашу глупую башку!

Усмотрев в своих рассуждениях изъян, Бертран воспылал такой готовностью угодить капитану, что не ограничился остановкой посередине и перешёл на самый нос, откуда полез бы и на бушприт, если бы один из негров не остерёг его дополнительно – возможно, в насмешку – дескать, избыточный вес спереди накренит шлюп, уже отягощённый якорем, и поставит под угрозу способность подняться навстречу волне.

– Стойте, послушайте! – вмешался капитан. – Слышите?

Все снова напрягли слух.

– Ничего, кроме бури и тамошнего прибоя, как и прежде, – сказал Эбенезер.

– Да, но уже не сзади, а с румба по левому борту! – Стоя лицом к корме, капитан указал градусов на сорок пять вправо, куда незримо, но вполне отчётливо переместился гул бурунов, хотя теперь они явно были намного ближе.

– Что это значит? – вопросил Эбенезер. – Сменился ветер?

– Не в этом дело, – сказал капитан. – Дует зюйд-зюйд-вест, и он должен был вынести нас кормой к острову Хуперс. Возможно, там просто какая-то бухта или изгиб береговой линии… – Кейрн прервал размышления и отослал на корму одного из негров послушать, где буруны – за ней или по правому борту. Однако рокот доносился только с востока, потом – с востока-юго-востока, дальше – строго с юго-востока… Постепенно гул перемещался от кормы к левому траверзу. Сперва это происходило с пугающей скоростью, потом же, когда звук оказался на траверзе, он громче уже не становился, хотя за кормой бушевала буря, как и посреди Залива. Стало ясно, что о какую бы сушу ни бился прибой, она оставалась по левому борту.

– Виновато приливное течение и плавучий якорь, – задумчиво молвил капитан. – Нас отволокло восточнее курса, то есть куда-то на юг от острова Хуперс. Думаю, мы в Проливе Лимб, а плещет в топи под названием остров Бладсворт[353]. Если это воистину так… Господи, дайте же сообразить! – Он яростно дёрнул себя за бороду, покуда Эбенезер и Бертран с трепетом взирали на него. – Что, так и нет прибоя ни за кормой, ни по правому борту? – снова спросил капитан у негров и получил отрицательный ответ. Буруны слева по-прежнему медленно катились вперёд; звук же теперь шёл строго с юга – на четыре румба по левому борту – а также несколько ослабел, как и волны стали ниже.

– Это наша погибель или наше спасение? – спросил поэт, одновременно силясь припомнить, где уже слышал название пролива.

– Всяко может быть, – ответил капитан. – Если это остров Бладсворт, то там есть бухта под названием Окаханикан, точно на траверзе, в ней можно укрыться. Или же можем продрейфовать через Лимб и попытать счастья с прибоем на дорсетской большой земле. Видите, волны немного мельче теперь, когда мы прошли тот мыс. Если там Окаханикан, и мы оставим её с наветренной стороны, то скоро они снова будут такими же высокими, как раньше…

– Тогда поспешим же туда, молю вас! – взвыл Бертран.

– В то же время, – продолжил капитан, с силой дёрнув себя за баки, – если мы поспешим туда, а там окажется не Окаханикан или же мы промахнёмся мимо самой глубокой её части, то налетим на мель и потонем.

– Давайте попытаемся, – настоял Эбенезер. – Утонуть мы рискуем, а замёрзнем наверняка.

В самом деле, без обуви и других предметов одежды поэт продрог, как никогда в жизни. Его здоровенная челюсть клацала, он обхватил себя руками и разминал ноги на шаткой палубе. Эбенезер вспомнил замечание Берлингейма, сделанное тем годы тому назад: однажды, когда близнецы восторгались рассказом о тропической жаре, которую переживал Магеллан или какой-то другой путешественник по конским широтам[354], наставник обронил, что с подобающей одеждой и запасом воды даже лютый зной причиняет лишь то или иное неудобство – с ним можно справиться – а вот холод само́й своей сутью враждебен жизни. В представлении об экваториальном климате главенствуют огромные дождевые леса, эти гудящие ложа воспроизводства, но при мысли о том, что находится за Полярным кругом, представляются Хаос, забвение и антитеза бытию. Аналогично (так заявил Берлингейм своим подопечным) люди рассуждают о жаре страстей, а разные чувства и личные отношения – в ключе одобрительном – описывают как «тёплые», поскольку таковым является сам жизненный метаболизм. Страх же, презрение, отчаяние и глубочайшая ненависть – не говоря о фактах, логике, анализе, а также формализме одежд и манер – сколь бы они ни были вовлечены в опыт людского существования, всегда попахивают могилой и в человеческих языках описываются прилагательными холода. Короче говоря – с улыбкой, как помнил Эбенезер, заключил Генри, вороша шомполом испанского мушкета, висевшего на стене, угли в камине своего переустроенного летнего дома – жаркие дни запросто могут исторгать пот и проклятия, но ледяные ветра прорываются сквозь шинели и юбки времени, взрезают первобытную память особей, сотрясают зверя, который дремлет в пещерах наших душ, и шепчут в его мохнатое ухо: «Опасность!» Шум прибоя теперь превратился в приглушенный грохот далеко впереди. Капитан приказал поднять трижды зарифленный