Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

Эбенезер рассмеялся, уже без надрыва.

– Тебе, Бертран, от этого всяко пользы не будет. Мы не решались потому, что понимали: лишь один из нас может быть «Мировым Сновидцем» – так мы называли это, и нам было страшно, что если всё получится, то только один проснётся в странном новом космосе и уж не найдёт близнеца, иначе как во сне… Какая тебе будет радость, если я спасусь, а тебя оставлю тонуть?

Однако Бертран принялся яростно щипать себя и голосить: «Это просто сон, а сейчас я проснусь! Это просто сон, а сейчас я проснусь!»

Тревога лакея о безопасности судна была оправдана. Сильный ветер, налетевший с юго-запада, будоражил воды Чесапика так основательно, как поэт ещё не видывал, не считая шторма при Азорском Корво, но жизнь его на сей раз была вверена не двухсоттонному «Посейдону» с командой в два десятка человек, а судёнышку с гафельной оснасткой, управляемому одним белым и парой дюжих негров. Уже смеркалось, хотя не могло быть позднее пяти; перспектива проплыть миль пятьдесят по такой воде в кромешной тьме выглядела поистине самоубийственной, и какое-то время спустя Эбенезер, несмотря на отчаянное желание найти Анну, спросил у капитана – седеющего джентльмена по имени Кейрн – не лучше ли им вернуться в Сент-Мэри.

– Именно это я и пытаюсь сделать последние полчаса, – сердито ответил тот и объяснил, что даже при убранных кливере и топселе, а также трижды зарифленном гроте, ему не удалось подойти курсом бейдевинд назад к Потомаку, который находился с наветренной стороны; частые порывы были столь сильными, что и минимального парусного оснащения, необходимого для галсирования, достало бы, чтобы размачтовать или опрокинуть шлюп. Единственным выходом казалось бросить якорь, но даже это, по мнению капитана, стало бы временной мерой: зацепись он за дно прочно, его сорвало бы при первом порыве; к тому же их с бешеной скоростью несёт в подветренную сторону, и скоро они окажутся на глубине, вообще недосягаемой для якоря.

– Вон там находится Пойнт-Лукаут, – сказал капитан, указав на смутно видимый и удаляющийся участок суши в направлении «глаза бури»[352]. – Это последняя земля, которую вы увидите нынче, а может, и вообще в жизни.

Эбенезер поледенел от страха.

– Боже правый! Вы думаете, нам конец?

Капитан Кейрн склонил голову набок.

– Ляжем в дрейф и пустим в ход плавучий якорь, а там – на всё воля Господа.

Так, в упадническом настроении, они с неграми установили небольшой трисель на грот-мачте, чтобы держать нос по ветру, и заменили бесполезный железный якорь холстяным плавучим, который, пока течение направлено в океан, замедлял снос в подветренную сторону на северо-восток. Больше ничего не оставалось делать: когда работа была завершена, капитан привязал руль и укрылся с пассажирами в каюте, которая, на беду команды, вмещала всего троих. Очень скоро Пойнт-Лукаут скрылся из виду, и тьма, будто его исчезновение явилось сигналом, немедленно сгустилась, а ветер и дождь, похоже, усилились. Шлюп возносило высоко на чёрных волнах и с плеском швыряло в хлябь позади; плавучий якорь, хотя и был ценен тем, что не позволял судну разворачиваться, вынуждал его глубоко зарываться носом и черпать воду, которую неграм приходилось откачивать примитивным деревянным насосом.

– Бедолаги! – посочувствовал Эбенезер. – Может быть, сменим их и дадим передохну́ть в каюте?

– Незачем, – ответил капитан. – Через три часа всё так или иначе кончится, а они тем временем не замёрзнут.

О том, что он имел в виду, поэту стало известно из дальнейших расспросов: если буря не стихнет сама собой, не сменится ветер или их судно не потонет, то с нынешними скоростью и курсом по ветру часа через три оно пересечёт Залив и вылетит кормой вперёд к Восточному побережью.

– Пресвятая Мария – значит, надежда всё-таки есть? – Даже Бертран, трясшийся от холода и страха, немного приободрился при этих словах.

– По крайней мере, можете надеяться захлебнуться у берега, – сказал капитан. – Прибой в мгновение ока накроет судно и, может быть, разломит пополам.

Лакей снова застонал, а Эбенезер вспыхнул лицом. Хотя перспектива утопления ужасала его не меньше, чем когда он сошёл по пиратской доске у мыса Сидар-Пойнт, примерно в двенадцати милях к северо-западу от их текущего положения, сама смерть, он отметил это с некоторым благоговением, больше не вызывала ужаса. Напротив, пусть бы он сам и не выбрал умереть сейчас, особенно когда положение Анны казалось настолько неопределённым, мысль о том, что ему больше не придётся заниматься, например, потерянным имением, разбираться с отцовским гневом, а также многочисленными откровениями и личинами Генри Берлингейма, согревала. Сладчайшая Смерть! В самые муторные ночные часы взросления, когда от маеты ли, от упоения он прекращал дышать, притормаживал разум и слушал, как шумит кровь в ушах, следил за кружением в голове, тщетно пытаясь остановить сердце – даже тогда холодное Забвение не казалось ему столь заманчивым.

В дальнейшем никто из них не был расположен к разговорам, не считая возгласов при особенно мощных ударах волн и крене шлюпа. Буря, пусть и неровная в свирепости, не собиралась стихать и в любую минуту грозила внезапно захлестнуть или опрокинуть их в море слишком холодное и яростное, чтобы даже искусный пловец протянул дольше двадцати минут. Однако благодаря холстяному якорю, неутомимым неграм при насосе и очевидной добротности корпуса, не говоря о слепом Провидении, судно шквал за шквалом, волна за волной оставалось на плаву в дрейфе, и неуклонно, если не сказать явно, шло по ветру. Спустя какое-то время, которое Эбенезер мог обоснованно исчислить хоть как двадцать часов, хоть как два, капитан перестал теребить бороду и со всем вниманием поднял голову.

– Чу! – Он жестом призвал к тишине. – Слышите, вот сейчас?

Кейрн распахнул дверь, вышел на палубу и, рискуя быть смытым, приказал неграм на миг прекратить откачку, а также их ритмичные песнопения, с которыми те расхаживали, дабы облегчить свой труд. Эбенезер напряг слух, но хотя открытая дверь усилила грохот шторма, а также впустила изрядно дождя и холода, он не услышал новых звуков и не увидел ничего вообще.

Капитан велел команде возобновить откачку – без музыкального сопровождения – и сунул мокрую голову в каюту.

– Невдалеке по ветру – земля, – сообщил он. – За кормой слышен шум прибоя. – После чего, повторив недавнее гнетущее пророчество о том, что так или иначе их испытания скоро закончатся, скрылся во тьме.

Тогда, вопреки протестам Бертрана, который заладил, что лучше утонет, где сидит, чем снаружи – в сырости и холоде, Эбенезер настоял, чтобы они тоже покинули