Великий Дунай на исторической карте Европы - Ник Торп

Мемнуне зовет одного из приятелей, чтобы тот проводил гостя к могиле Сари Салтука. Его могила выглядит просто, но достойно: в центре комнаты под аркой стоит гроб под традиционной зеленой драпировкой, кровля изготовлена из абсолютно белого кирпича в виде свода. Кирпичная кладка здесь напоминает кровлю мечети Байракли в Белграде. Пол вымощен камнем. Мемнуне ребенком приходила сюда с бабушкой каждую пятницу, чтобы, рассказывает она, зажечь свечи «в память о героях». И загадать желания по одному на каждую зажженную свечу. Они всегда, подчеркивает женщина, зажигали белые свечи, а не тонкие из желтого пчелиного воска, которые предпочитают православные христиане. Напротив могилы Сари Салтука бьет ключ, знаменитый оздоровительными свойствами своей воды. Юная цыганка лет четырнадцати с сигаретой во рту подъезжает на телеге со своим младшим братом. Они любезно улыбаются нам, потом с трудом снимают с телеги большую синюю пластиковую емкость и начинают наполнять ее водой. Подавляющее большинство домов в цыганском районе водопроводной сети не подключено.

В своей гостиной в доме на низком холме в дальней части города неформальный барон цыганской общины Баба-дага Реджеп Лупу ведет речь о том, чем гордится и чего стыдится его народ. «У нас отсутствует наш собственный национальный язык, скорее его следует называть диалектом», – говорит он, сидя со своей женой и тещей в гостиной своего дома, чуть отстоящего от крутой, неухоженной дороги, считающейся у цыган шоссейной магистралью. На стене висит огромный ковер с изображением «Похищения из сераля». Его жена сидит, скрестив ноги на постели, сказочно красивая в традиционных ярких длинных юбках и платке ее народа. Ее мать сидит с нею рядом в позе непреклонного безмолвного достоинства. «Мы говорим на смеси слов из разных языков… – продолжает Реджеп, – болгарского, русского, румынского, цыганского и турецкого – она все время меняется – мы меняем их. Мы слишком стыдимся говорить на нашем собственном языке».

В отличие от подавляющего большинства цыган в Баба-даге, Реджеп и его родственники считают себя пятидесятниками. Он дал весьма прозаическое объяснение отхода от ислама: «Мусульманин обязан брать в жены свою же мусульманку. Зато приверженцу церкви пятидесятников разрешается жениться на ком заблагорассудится!» Взгляд гостя переносится на его жену, которая стеснительно улыбается. «Все ее родственники тоже христиане…» Евангелистские протестанты прибыли в область Добруджа в конце XX века и тут же приступили к энергичной кампании приобщения цыган-мусульман к своей вере «ради спасения их душ». В общине существует параллельная система правосудия, применяемая в Румынском государстве в спорах с участием цыган. Вместо наказания или кары за совершенные преступления упор делается на уважении, чести и восстановлении нарушенной ткани самой общины. На заседании совета старейшин заслушиваются аргументы обеих сторон, а потом выносится вердикт, который должен устроить обе потерпевших стороны. Обидчик должен заплатить компенсацию или отыскать другие пути возмещения ущерба, возникшего в результате его проступка.

Реджеп с женой обзавелись всего лишь двумя детьми. Для цыган это редкость. «У подавляющего большинства по пять или шесть, иногда десять или одиннадцать детей. Для меня два ребенка уже достаточно… но если Богу будет угодно, мы родим еще одного…» Он обменивается с женой нежными улыбками. Его младший сын принимает в подарок от гостя карандаш и садится рисовать.

«Величайшая проблема здесь заключается в нищете и убогом образовании, – объясняет его жена. – Мальчики ходят в школу только лишь ради получения удостоверения на право вождения автомобиля». Чтобы претендовать на такое удостоверение, в Румынии требуется представить справку о восьмилетнем образовании. «Девочки ограничиваются четырьмя классами, а то и меньше. Им приходится заниматься домашними делами и заботиться о младших детях, так как их родители отправляются на заработки в другие деревни. Цыганские дети вступают в брак в очень молодом возрасте. Бывало, что супругами становились в одиннадцать или двенадцать лет, теперь чаще это делают лет в четырнадцать или пятнадцать». Их главное занятие – торговля. «Мы покупаем одежду, столовые приборы, посуду или животных на оптовых рынках, а потом возим все это по деревням, чтобы продать». Мало кто из цыган, если вообще такие найдутся, владеет землей.

«Нынешние молодые люди соблюдают традиции предков?» – задаем вопрос теще Реджепа.

«Молодежь нас, стариков, не уважает. Раньше многие девушки носили шаровары, всегда служившие традиционным предметом одежды мусульманских женщин, а теперь они носят их только лишь от случая к случаю».

Относительно точное число цыган трудно подсчитать. В Бабадаге Реджеп оценивает их население в 3,5 тысячи человек, но «многие находится в пути, переходят с места на место». Значительное их количество – он считает, что несколько сотен человек – находится в Португалии, но не может вспомнить, где конкретно. Как и цыгане по всей Восточной Европе, они создают самочинное поселение в одном конкретном месте, как правило, в пригороде маленького или среднего города. Те, кто располагает опорой за границей, помогают переселению новых обитателей в такие поселения-паразиты, а извлекаемый ими доход идет на содержание семей на родине. Ярко-желтый знак Западноевропейского союза превратился в такой же важный ориентир на территории Румынии, как местное почтовое отделение. Снаружи на улице останавливаемся, чтобы пообщаться с несколькими девочками лет двенадцати или тринадцати. «Почему вы не на занятиях в школе?» – «Мы нужны нашим родителям дома, чтобы присматривать за братьями и сестрами». – «Что вы им напеваете?» В ответ слышим взрыв смеха, потом исполнение некоей пронзительной колыбельной, способной разбудить любого ребенка на несколько километров в округе. Дети сбегаются с соседних улиц, чтобы послушать, как Регина с Сибеллой поют для случайных странников. «В любом случае, – добавляет Регина, – если бы мы остались в школе, парни все равно нас похитили бы». Дорога из Тулчи на восток идет мимо виноградников, коричневых и забрызганных весенним дождем, тянущихся вдоль южного берега Дуная. Территория Украины на противоположном берегу выглядит безлюдной. Никаких сторожевых вышек здесь нет, а неподвижные баржи, причаленные рядом с городком Исакча, никому не принадлежат; ничьи флаги не встречают это утро. Портовый город Измаил, в котором дед Сорина не смог найти лодку и где сам Сорин покупал целые головки сыра для сбыта в Румынии, находится где-то на той стороне реки. Через Дунай смотрят друг на друга два брата-полукровки – Измаил и Исаак. Исакча – это маленький, сонный поселок с военным мемориалом, мечетью с тонким, увенчанным зеленой крышей минаретом и каменным карьером у холма, взор его всегда направлен вниз на реку.

На стеле мемориала в честь погибших в 1916–1919 годах воинов перечислено тридцать четыре имени,