Великий Дунай на исторической карте Европы - Ник Торп

ладони выглядят как покрытые венами и отполированные култышки. Но как-то она все-таки умудряется приседать и сечь траву для кур на разделочной доске, сжимая практически тупой топор между своими сильными культями. Она смеется, как тринадцатилетняя девочка. Главная обида в ее жизни связана с тем, что ее муж так и не увидел их дочери, родившейся здесь же в лепрозории. За месяц до ее рождения он просто ослеп. Их дочь живет в Тулче. Болезнь их дочь миновала, она тридцать лет отработала швеей и все это время часто посещает свою мать. Иоанна стоически несет свой крест судьбы. Она радуется приездам дочери, а также тому, как подрастает рассада томата и перца в баночках из-под йогурта, расставленных вдоль всего подоконника, давшая уже по шесть или восемь листочков на каждый росток. «Все каждый год завидуют моим томатным кустам, скажи им, няня!» Потом она ведет гостя посмотреть баптистскую церквушку. Идем бок о бок вверх по ступеням. На предложение руки она отказывается, ловко управляясь клюкой и поручнем. На территории лепрозория находится две церкви: одна для баптистов, вторая – для православных. Даже в самые строгие годы советской власти, когда отрицалось само существование лепрозория, а баптистов преследовали по всей Румынии, прокаженным разрешали здесь молиться. Нетрудно себе представить разговор двух партийных активистов.

«Что будем делать с церковью прокаженных?» – спрашивает один.

«Эх!.. Да пусть у них она остается. Они принимают столько много лекарств, что чуть-чуть опиума никак не повредит!»7

У пастора Иоанна она купила нынешнюю ее лошадь. До этого, вспоминает она, лежала в больничной палате на одной койке с матерью, которая тоже заболела. «Я все время падала с этой койки!» Она помнит, как ее мать читала Библию, которую ей принес пастор. Этот пастор учил детей лепрозория чтению и письму: «Он не боялся заразиться от нас». Она показывает фотокарточки на стене ее комнаты, обращает внимание на снимки со свадьбы ее внука. «Я была на ней! – говорит Иоанна с гордостью. – И мне не было за себя стыдно. И мой внук очень обрадовался, что я пришла».

Костица Сербан на год моложе Иоанны, и он слепой. Днями и ночами он лежит в своей комнате на диване перед окном, за которым совсем ничего не видит, и слушает радиоприемник. «Он составляет мне компанию, – объясняет он, – без него я не могу спать». Костица ослеп на один глаз в 1986 году, а второй глаз он потерял «во время революции… глаз просто порвался…». Он подождал реакции слушателей, как будто сам в свое время находился на баррикадах или штурмовал Бастилию в Париже в 1789 году. На месте глаза остался один только провал. Первый его глаз просто покрылся бельмом. «Я помню тот голод после Второй мировой войны в Румынии. Отца или матери у меня не было. Я собирал семечки подсолнухов в полях, жарил их, а потом продавал на железнодорожных станциях и трактирах в основном солдатам, возвращавшимся с войны…» В 1947 году он заметил у себя на теле первые признаки проказы, и его отправили сюда в Тичилешти – «лечиться», как сказал врач. С тех пор он здесь и находится. В советское время пациентов здесь тщательно охраняли. Но после революции они могут больницу покинуть, если этого им захочется. Подавляющее большинство осталось на месте. Те, у кого имеются родственники, ездят их навещать в Тулчу или еще дальше на несколько дней, но всегда возвращаются. «Им нравится находиться здесь, так как больных объединяет чувство общности судьбы, – объясняет врач. – Здесь у них дом. И еще они получают бесплатное лекарство…»

Бредем к небольшому кладбищу, расположенному на холме рядом с парадными воротами. Здесь стоят небольшие деревянные или гранитные кресты, возведены железные оградки, читаются имена, даты, поминальные надписи… все так же, как на любом сельском кладбище. В брошюре о Тичилешти приведена цитата из псалма 139: «Скажу ли: может быть, тьма скроет меня, и свет вокруг меня [сделается] ночью».

Максимальная численность пациентов лепрозория составляла без малого две тысячи человек. Практически все они упокоились теперь здесь, совсем как их живые братья по несчастью, но теперь излеченные от их общего недуга смертью. В долине остался всего лишь двадцать один живой пациент. Когда все они скончаются, доктор Василиу планирует перепрофилировать данное учреждение в дом для престарелых. «Стыдно, если вся эта материально-техническая база, созданная на протяжении почти ста лет, пропадет даром».

У городка Никулицел, расположенного недалеко по дороге от Галаца до Тулчи, путник сворачивает налево в совсем другой виноградник. На первый взгляд создается ощущение, как в стране Златовласки (английский вариант сказки «Три медведя»: девочка, заблудившаяся в лесу и попавшая в избушку семейства медведей. – Пер.), ждущей прихода трех медведей. Дверь выставочного зала не заперта, столы заставлены бутылками с вином: заходи, открывай и пробуй. Винный погреб и кабинеты на всех этажах открыты в ожидании случайных посетителей. На попытку позвать кого-нибудь с пологого склона виноградника никто не откликается.

«Наше предприятие находится в десяти милях севернее 45-й параллели так же, как Токай в Венгрии и Бордо во Франции»[17], – рассказывает технический директор виноградника Сорин Игнат, когда его удается дозваться. Перед нами стоит краснолицый мужчина с непринужденной улыбкой, служащей приглашением заняться бутылками из темно-зеленого стекла, уже раскупоренными, прекрасным вином, уже выпитым или ждущим своего часа.

Еще до вторжения на эти земли римлян царь Дакии по имени Буребиста выращивал здесь виноград. Греки перевозили вино на территорию Эллады по морю в длинных амфорах, образцы которых можно увидеть в вестибюле знаменитого музея Тулчи. В такие же емкости наливали оливковое масло, отправлявшееся из Эллады. Там, где Дунай течет на восток, румынские виноградники обращены на север, но особой роли такое расположение не играет. «За счет этой реки создается свой собственный микроклимат, – объясняет Сорин. – Здесь сглаживаются предельные скачки температуры и повышается влажность в самую жаркую пору лета». Он достает связку из нескольких сотен ключей и открывает главный склад. В просторной комнате высятся штабеля ящиков с красным вином, изготовленным из винограда сорта мерло, румынского фетяска нягрэ, белым вином из сорта алиготе, привезенного из французской области Бургундия в 1950-х годах, где этот сорт винограда больше практически не возделывают. Сорин радостно делится предсказанием о том, что в скором времени алиготе все будут считать румынским вином. Легко представить себе радость румынских инженеров сельскохозяйственного производства, в их строгих одинаковых костюмах поднимающихся на борт самолета, отправляющегося рейсом из советской Румынии в капиталистическую Францию в самый разгар холодной войны, с редкой по тем временам задачей привезти гордость долины реки Соны в долину Дуная. Тут