Философия моря - Гунтер Шольц

«что собственность образуется у нас и поддерживается тем, что мы имеем каждый свое отдельное жилище и собственных жен и детей. Отсюда возникает себялюбие»[46]. Чтобы этого избежать, Солнечное государство ввело универсальный коммунизм с общностью товаров, женщин и детей. На острове Тапробана убеждены, что после отказа от себялюбия остается только любовь к обществу, и всё дело только в ней. Даже во время акта зачатия она требует подчинения строгим правилам и контролю. Пары, подходящие для размножения, отбираются чиновниками, которые наблюдают за обнаженными мужчинами и женщинами во время занятий спортом. «Женщины статные и красивые соединяются только со статными и крепкими мужами; полные же – с худыми, а худые – с полными, дабы они хорошо и с пользою уравновешивали друг друга»[47]. После того, как избранные друг для друга переварили после приема пищи еду и помолились Богу, они под контролем смотрителя отправляются для акта зачатия на спальное ложе, где женщины любуются «прекрасными картинами, созданными известными мужами», затем небом за окном и молятся о достойном потомстве. Зачатые таким образом дети, все как один имеющие одинаковые предрасположенности и качества, воспитываются затем, конечно же, вместе, отдельно от родителей.

Кампанелла нарисовал впечатляющую картину политического устройства, каковое в силу исторического опыта мы не стремимся воспроизводить и не имеем права его желать, так как остров Тапробана заставляет вспомнить поздние тоталитарные государства. Кампанелла предвидит изобретение не только самолетов и кораблей с моторным двигателем, но и таких учреждений, как «Лебенсборн»[48]. Так как церковь и государство, политика и религия полностью совпадают, на этом острове невозможны ни индивидуальная совесть, ни частное право индивида на фоне государства.

«Блаженные острова», которые писатель и библиотекарь Вильгельм Гейнзе в 1787 году расположил в Средиземном море, можно читать в качестве гедонистического контрапункта к «Городу солнца», притом что и Гейнзе был вдохновлен Платоном [31]. Из утопии сразу можно вычленить, против чего она направлена, и у Гейнзе это не социальная, но скорее духовно-культурная нищета. Центр романа – не упорядоченное государственное устройство, а гениальный художник Ардингелло, который после долгих скитаний основывает своего рода государство. Здесь главенствует не рациональное планирование, но сила воображения, и речь идет не о технических изобретениях, но прежде всего об искусстве, не о послушании и порядке, но о наслаждении жизнью и чувственных радостях. Поэтому тут нет организованного государством производства потомства, а сообщество женщин служит свободной любви. «Настоящее (а не воображаемое и вымышленное) блаженство во все времена состоит из неразделимого триединства: энергии для наслаждения, предмета наслаждения и самого наслаждения». Эта утопия направлена против бюргерской чопорности, эстетической банальщины и духовной узости, против всей прозы просвещенного государства всеобщего благосостояния, и она посвящена тому, что вскоре будет названо «эмансипацией плоти». Здесь уже видны параллели с Ницше и его нападками на буржуазную культуру, так как герой Гейнзе Ардингелло – это человек действия, который утверждает волю к жизни и, не оглядываясь на общественные конвенции, сам решает, что для него имеет смысл и приносит пользу в жизни. Соглашаясь с историком искусства Иоганном Винкельманом в том, что классическое греческое искусство обязано своим появлением южному солнцу и свободной жизни, здесь восхваляют не только любовь как стихию жизни, но и войну, и возвращаются к языческим божествам греческой Античности, возводя для них новые храмы.

Эта утопия тоже задевает нерв модернизма. Многие из тех, кто в позднейшее время отвернулся от буржуазной морали и пропагандировал альтернативный способ общежития – например, в 1900-х годах колония художников на Монте Верита (на Горе Истины) на берегу Лаго-Маджоре, равно как и хиппи движения 68 года, – стремились к жизни, подобной описанной в «Блаженных островах» Гейнзе. Однако того, как осуществить мечту об обществе с неограниченным чувственным счастьем, как сделать его устойчивым, Гейнзе уже не мог и не хотел прояснить. О социальной философии речь для него не шла, в форме романа он, критикуя свое время, развивал мечту об эстетической, ничем не обремененной жизни. Вся книга – литература для образованных ценителей античного искусства и солнечного юга. Прежде чем в конце произведения на нескольких скупых страницах читатель узнает хоть что-то об общественном бытии на греческих островах Патмос и Наксос, он прочтет несколько сотен страниц, наполненных разговорами о художниках и художественных произведениях, а также об античной философии, из которой в качестве ядра дистиллируется почитание творящей природы. Восхищение искусством греческой Античности на рубеже 1800 года часто вело к программам реформы культуры – но не государственного устройства.

Джеймс Гаррингтон, наоборот, с помощью своей утопии 1656 года стремился улучшить государство. Его остров Океана – это не утопический, но реально существующий и даже очень большой остров, так как речь здесь идет об Англии. И у него не обнаруживается связного повествования, лишь аргументы и основоположения: книга «Океана» содержит проект конституции, представляющий в тридцати параграфах принципы идеального республиканского государства. Произведение возникло в то время, когда английский король был казнен и правил лорд-протектор Кромвель, которому и была посвящена эта книга. Новый политический порядок должен был устранить причины гражданских войн [32]. Проект Гаррингтона указывает направление, в котором позднее и пошли демократические общества. Здесь предлагается формула разделения властей, противодействующая злоупотреблениям: избирательное право расширяется, правда, пока еще оно распространяется не на всех граждан, но всё же на большее количество, чем ранее это можно было себе представить; политические решения принимают избираемые народом представители; из понимания того, что собственность и власть взаимосвязаны, следует программа для постепенного улучшения распределения собственности.

Эта книга произвела в Англии сенсацию. Уже не в Англии, а в некоторых новых государствах Северной Америки она повлияла на конституции. Кант также ценил Гаррингтона, в одном месте он назвал его «остроумным сочинителем» [33]. Основное положение Гаррингтона о том, что править должны не люди, а законы, полностью соответствует его собственной философии. Кант ценил лишь те из политических утопий, которые поддерживают основное право на свободу. Это мудрая позиция, и о ней нельзя забывать. Гаррингтон не нагружает государство задачей сделать всех граждан счастливыми, но лишь делает набросок структурных условий, при которых индивид мог бы быть счастлив, а это первоочередная гарантия его свободы. Однако Эрнст Блох, известнейший мыслитель-утопист XX века, увидел в «Океане» лишь рефлекс зарождающегося капитализма и восхищался утопиями, отменяющими собственность. Но как возможна индивидуальная свобода совсем без собственности и без ее закрепления в конституции, – этого марксистский мыслитель по-настоящему объяснить не смог. По поводу общей и частной собственности древнее естественное право высказывалось гораздо точнее и убедительнее. Вскоре мы это увидим.

Подведем предварительные итоги