Век ДАДА - Мартин Миттельмайер

конферансье, церемониймейстер. Ведекинд, чьим исполнительским мастерством так восхищался Балль, показал, как надо исполнять подобную сцену: в качестве Укротителя он вывел на сцену свою Лулу, «истинного зверя, дикого, красивого зверя». Неподвижная паучиха Хеннингс тоже была на сцене не одна – на ее шоу зазывал сам директор варьете. Конечно, такой дрессировщик не помешал бы и поистине «дикому красивому» зверю Хуго Баллю. Тристан Тцара, который всё лучше вживается в роль ловкого устроителя зрелищ, был бы идеальным претендентом; представить Балля с подобающей демонической аффектацией мог бы и Хюльзенбек. Но как бы органична ни была для Хуго Балля роль человека за кулисами, как бы всё ни сопротивлялось в нем выходу на сцену, бесполезно. Он – режиссер, он дал сценическую жизнь «Кабаре Вольтер», ему и предстоит нести на себе бремя всех противоречий, которые он вскрыл, – и, если бы это было физически возможно, вынести самого себя на сцену. Конечно, роль пианиста требует невероятных усилий, но настоящее испытание кроется в самом выступлении: хотя бы один-единственный раз он должен проявить себя в том, в чем так волнующе виртуозна его спутница Хеннингс. «Дикие красивые звери», которых объявляют конферансье, все без исключения самки. Но Хуго Балль способен и на перевоплощение в женщину 〈…〉.

Эмми Хеннингс в образе паучихи

Цюрих, 1915

Что же до различия между балаганом и кабаре, автор цюрихского полицейского отчета за март 1916 года замечает: «Разумеется, в кабаре работают более молодые, привлекательные, порядочные кадры и те, у кого более солидный гардероб»[154]. Этот полицейский был бы вне себя от радости, если бы мог сейчас, три месяца спустя, полюбоваться этими «кадрами» в их кубистическом облачении: это не какой-то балаган, это «Кабаре Вольтер», и здесь сам директор шизофреничен. Встречайте Хуго Балля: экзорциста декаданса, туго затянутой симультанности, femme veritale[155], историка анархии! Не относитесь к этому легкомысленно.

Intermezzo I: представь себе, это война

Балль и Клабунд записываются добровольцами на фронт, но по состоянию здоровья не проходят комиссию.

Хюльзенбек отправляется на фронт добровольцем, но через два месяца его демобилизуют по болезни.

Балль второй раз пытается попасть в добровольцы; он даже покупает униформу и амуницию. Всё впустую.

Когда Хюльзенбек, чтобы получить разрешение на переезд в Швейцарию, является на военную комиссию со справкой о психическом истощении, он сталкивается с чиновником, который чинит ему препятствия. Но чиновника во время их беседы срочно вызывают…

После третьего отказа Балль отправляется на фронт самовольно.

Хюльзенбек ждет…

Эльза Ласкер-Шюлер пытается предотвратить отправку Джона Хартфильда, брата Виланда Херцфельде, на фронт и инструктирует своих друзей в Café Größenwahn: когда появится Хартфильд, все должны вести себя так обеспокоенно, чтобы он подумал, что речь его сумбурна и место ему в психиатрической клинике. Трюк удается. На следующий день на построении Хартфильд сказывается больным, освобождается командованием от службы, становится почтальоном и в знак протеста все письма с фронта отправляет в мусор.

Хюльзенбек ждет…

Франсис Пикабиа, французский художник, поэт, бонвиван и фанат автомобилей из Барселоны, с началом войны устраивается работать шофером. Как-то ему поручают отправиться на Кубу для организации поставки сахара. Остановившись по пути в Нью-Йорке, он встречается со старыми друзьями Марселем Дюшаном и Альфредом Стиглицем, пишет там картины и веселится на вечеринках, выставляется, разъясняет нью-йоркским девушкам суть кубизма и напрочь забывает о поручении (см., например, с. 96). Его жене приходится осенью ехать в Нью-Йорк, чтобы посадить его на корабль.

Хюльзенбек ждет…

Хансу Арпу удается покинуть Германию, что называется, запрыгнув в последний вагон: границу закрывают и часть вагонов отцепляют; отсюда, полагает Макс Эрнст, и раздвоение личности Арпа. Когда в Цюрихе его осматривают в генконсульстве на предмет пригодности к военной службе, на вопрос о дате рождения он отвечает двум врачам, написав на листке «16.9.87» и сложив эти числа. Трюк удается.

Когда румын Тцара получает в Берне повестку в армию в связи с мобилизацией в Румынии, он отправляется в комиссию с заключением цюрихского психолога д-ра Штрассера: явившись, он низко опускает подбородок, и тонкие капли слюны капают на галстук. На примере одного из его стихотворений заключение убедительно демонстрирует, что речь идет о вопиющем случае умственной отсталости.

В кабинет, где ждет Хюльзенбек, заходит другой чиновник и подписывает разрешение покинуть страну.

Представить врачам свое психическое расстройство правдоподобным пытается французский писатель Раймон Руссель: он выхватывает из разговора слово, подбирая похожее по звучанию, но с другим значением, строит два одинаково звучащих предложения, передающих при этом разные смыслы, а затем втискивает в эти два предложения некую историю. Например, к слову billard («бильярдный стол») он подбирает pillard («разбойник») и составляет фразу: «Les lettres du blanc sur les bandes du vieux b(p)illard». Из нее Руссель сооружает начало («Белые буквы по бортам старого бильярдного стола») и конец («Письма белого человека о бандах старого разбойника») своей истории. Трюк удается. Врачи не хотят и слушать, чем там заканчивается история.

Не все эти истории правдивы.

Франсис Пикабиа

Натюрморты. Портрет Сезанна, Портрет Ренуара,

Портрет Рембрандта. Ассамбляж, 1920

2. Делать искусство

Мимо, мимо

Добраться до гальки не так-то просто. Большинство камешков утратили осознание своего галькобытия. Они слишком много резвятся среди себе подобных; их галькость утекла. Но они этого не знают; они думают, что битком набиты галькостью, и им больше всего на свете хотелось бы рассказать об этом всем, кому это интересно – да и кому это было бы неинтересно? Поэтому, когда Ханс Арп отправляется к камешкам, он должен быть осторожен, чтобы не поддаться их соблазнительной веселой болтовне. Ему нравятся камешки, даже те, что пытаются за болтовней забыть об утраченной галькости, но на берег озера он ходит не каждый день, и именно по этой причине; это снова отвлекло бы его от работы. Галька, цепляющаяся за художника, опасна. Она преграждает ему путь к Богу[156].

Арп прогуливается не по обычным камешкам: вода, которая их обтачивает, – это вода Лаго-Маджоре, настолько южношвейцарская, что уже смешана с итальянской. Цюрих – убежище от войны, но для тех, кому он кажется слишком тесным, есть место подальше – Аскона в Тичино, где сам пейзаж созвучен ощущению бегства от мира. «Идея природного рая могла зародиться только в Швейцарии. Самый нетронутый дремучий мир соседствует здесь с самой милой сельской идиллией, ледяной снежный воздух высот – с мягкими южными звуками колокольчиков»