Век ДАДА - Мартин Миттельмайер

Это означает, что помимо болтовни озерной гальки есть и другие опасности, отвлекающие от работы. Идилличность Асконы всем известна. Например, школа Лабана, прежде чем перебраться из Мюнхена в Цюрих, устраивала здесь себе летнюю резиденцию. Вполне возможно, что берег озера заполонят завсегдатаи кафе Odeon или Café de la Terrasse. Кроме того, летом 1917 года, когда Арп навещает озерную гальку, прямо поблизости, в Casa Poncini, работает над своим сборником статей о Бакунине Хуго Балль.

Но риск отвлечься не беспокоил Арпа. Представьте себе дружелюбного инопланетянина с множеством рук и глаз, способного использовать их все одновременно без ущерба для какого-то вида деятельности. Такой инопланетянин мог бы, к примеру, тепло поприветствовать вас, не отрываясь от работы.

«Пока он разговаривал с нами, – вспоминала Клэр Голль о Хансе Арпе, – он с невероятной легкостью продолжал рисовать. Нередко он создавал у нас на глазах десять, двадцать, тридцать рисунков подряд: пятна, у которых вырастали ноги, головы, которые превращались в животы или шляпы. Некоторые друзья обвиняли его в излишествах, но он ничего не мог с собой поделать»[158].

В своем дневнике Хуго Балль находит прекрасные слова для описания подобных излишеств. Он не имеет в виду Арпа; это фантазия, возникшая в ходе разговора «о галантности»[159] в пять утра с Эмми, которая жалуется, что «немецкий язык слишком беден на слова нежные и „любовные“». К сожалению, размышляет Балль, от внимания немцев ускользает, что галантность – это «когда открываешь, слой за слоем, тысячу мелких украшательных, одаривающих и обогащенных нежностей. Утешение в любой момент. Маленькие регулярные затраты, изобретательность ради украшения. Вся эта возня и игра создает галантность, и всякая галантность связывает, обязывает. Кто лепит из глины, у того всегда наготове вещи, которые он может раздарить. Это гуманизирует отношения, обусловливает ответные подарки, разговор, беседу. 〈…〉 Галантность – это, собственно, стихия жизни творческих натур»[160]. Дружелюбие и щедрость как внутренний двигатель художественного творчества – это совсем не похоже на то, что обычно ассоциируется с уклоняющимся провокационным жестом дадаизма.

Среди многочисленных особенностей дадаизма – то, что он всегда уже закончен, не успев даже толком начаться. Балль и Хеннингс ведут этот разговор о галантности, уже оставив свои совместные начинания в Цюрихе. Прошло каких-то полгода с открытия «Кабаре Вольтер» и всего несколько дней – c вечера в цюрихской Гильдии весовщиков, как в июле 1916 года они подплыли к Асконе с противоположного берега озера Лаго-Маджоре, из Виры-Магадино: «Сюда мы причалили, прибыв из Локарно, как Робинзон Крузо к своему острову попугаев. Весь этот нетронутый пейзаж – quanto è bella [как он красив]!»[161]

По прибытии Балль отправляет по открытке Арпу и Тцара. На открытке – он сам в кубистическом костюме. Фотография, на которой мы видим Хуго Балля, читающего свои стихи, – фотооткрытка, какие часто выпускали кабаретисты, чтобы продавать их публике сразу после выступления (см. с. 20). Теперь Балль использует ее, чтобы известить почтой о своем прощании с тем, что изображено на открытке и, по сути, произошло совсем недавно. Он посылает свой образ кубистического чудовища, а на обороте с провокационной лаконичностью описывает пейзаж, которым наслаждается: «Они проповедуют рыбам в Лаго-Маджоре, а в горах слишком уж много камней». Но не настолько, чтобы это не было «прекраснее Цюриха, дадаизма и всего с ним связанного»[162].

Выступление шамана в кубистическом костюме предстает в его дневнике кульминацией изощренной драматургии, повествующей о конце «Кабаре Вольтер». Глава, посвященная периоду кабаре, подводит к этому выступлению как к конечной точке, после чего начинается новая – о Тичино: глубокий вдох, который делает Балль с ироничным жестом самоисторизации в форме прощального письма. Балль празднует свое пребывание в Тичино как освобождение. В дневнике читаем: «Мне пишут о новых материалах в искусстве (бумага, песок, дерево и т. п.). А я им отвечаю, что влюбился в глухонемого пастуха»[163].

Разговор о галантности, стало быть, Балль и Хеннингс ведут здесь, в Лаго-Маджоре. Теперь, когда они покинули Цюрих, им нужны как раз нежность и покой. Что же произошло?

Концертная программа кабаре стартовала удачно, принцип открытой сцены обеспечил множество потрясающих номеров и оживленный обмен репликами на сцене. «Вчера было особенно весело. За дальним столом в углу сидели французы. На подиуме поляк пел польские песни. В другом углу сидели за столом русские и пели „Сарафан, Сарафан“»[164], – пишет Балль сестре в начале марта. Однажды пришла «целая группа голландских парней» и, играя на банджо и мандолинах и живописно извиваясь, поставила «всё кафе с ног на голову»; даже владелец кафе «стал сверкать глазами, заигравшими огоньком, и притоптывать ногой» [165]. Они устраивали «суаре», посвященные отдельным странам. Не всегда это было так зажигательно: швейцарский вечер показался Баллю слишком осторожным, в то время как французское «суаре», благодаря близости Тцара к французскому авангарду, был чем-то вроде домашней игры, а «русский» вечер стал настоящим праздником для русских, оказавшихся в тот момент в Цюрихе: «Невысокий добродушный господин, которому похлопали еще до того, как он вышел на подиум, господин Долгалёв, прочитал две юморески Чехова, потом спел народную песню. 〈…〉 Неизвестная дама прочитала „Егорушку“ Тургенева и стихи Некрасова. Один серб (Павлóвач) поет страстные солдатские песни под бурные аплодисменты» [166].

Не только Балль, Арп и Тцара также понаторели в кураторстве. Где бы ни находился Арп, он всегда окружен толпой друзей; Тцара уже выпускал вместе с друзьями в Бухаресте журнал о литературном модернизме. Таким образом, кабаре предлагало красочное попурри из всего, что почитали участники труппы: «Песнь чертыхания» Ведекинда, «Песня горе-революционера» Мюзама, стихи Якоба ван Годдиса и Блеза Сандрара; Хеннингс и Балль декламировали из «Жизни человека» Андреева. И если какой-то номер вылетал, профи варьете Хеннингс и Балль не теряли темпа выступления – после изнурительного прошлогоднего турне им всё было по плечу.

Типичный номер, которым Балль немало гордится, – это «Танец смерти». Балль затягивает народную песню «So leben wir alle Tage» («Так мы живем каждый день»), публика тут же ее узнает, начинает подпевать, покачивается в такт; это песня, способная поднять даже боевой дух солдат. Но затем присоединяется Хеннингс, исполняя песню с измененными словами: «So sterben wir, so sterben wir / Und sterben alle Tage» («Так умираем, так умираем мы / И умираем каждый день»); временами присоединяется «хор горе-революционеров», усиливая эффект. «Танец смерти» – это «Умба» Балля, чуть менее оскорбительный каприз с внятным политическим посылом. Но настоящая крамола, как в случае с «Negererei»