Борьба с вредительством в СССР. 1927-1941 гг. - Олег Борисович Мозохин

была неуравновешенность его психики, что не помешало ему осуществить бесцельную проходку хода № 19 и бремсберга № 19 на шахте «Октябрьская революция», задержать проходку центрального уклона, организовать ремонт совершенно ненужного копра, занижать расценки работ, вызывая недовольство рабочих, увеличивать продолжительность рабочего дня, нарушая тем самым условия коллективных договоров, что и подтвердилось показаниями рабочих. Однако следует отметить, что в конце 20-х годов по всей стране прошла волна забастовок рабочих всех отраслей промышленности, связанная с нарушением условий коллективных договоров.

Чернокнижников показал, что никаких актов вредительства в отношении турбин и механизмов не совершал, а их порча была вызвана «разрушительным влиянием времени». Обвинение в попытке взорвать компрессор, поджечь шахты, запутать канаты подъемника Чернокнижников категорически отрицал.

Инструктор по врубовым машинам Донецко-Грушевского рудоуправления Никишин, по мнению ОГПУ, был основным исполнителем вредительских планов, заключавшихся в том, что на шахты посылались врубовые машины в большем количестве, чем требовалось, за что Никишин якобы получил деньги, лошадь и квартиру. Во вредительских целях доставлялись машины, оказавшиеся непригодными для работы на твердых пластах. Они быстро изнашивались и приходили в негодность, и в этом случае инженеры-вредители почему-то не стремились сохранять оборудование для старых хозяев.

Колодуб А. и на предварительном следствии, и в судебном заседании заявил, что о вредительской организации ничего не знал, никаких денег от Калганова не брал и не понимает, почему Калганов лжет. Категорически отрицал, что разрабатывал проекты эксплуатации нерентабельных шахт, задерживал работы по установке котла для водоотлива из шахт. Аналогичным образом вел себя в суде и его брат Е. Колодуб. В качестве доказательств контрреволюционной деятельности братьев Колодуб было их негативное отношение к советской власти в годы Гражданской войны, а также их деятельность в революции 1905 г. Хотя эти сведения и не имели никакого отношения к вредительской деятельности 20-х годов, тем не менее они сыграли определенную роль для характеристики братьев как контрреволюционеров.

Нашивочников категорически отрицал свою вину и показания свидетелей о плохой установке вентиляции, об игнорировании им врубовых машин советского производства, получении за свою вредительскую деятельность денежного вознаграждения. Аналогичным образом поступил и подсудимый Бебенко, заявляя, что никакого сокрытия Берсегеневской проходки не было, о ней знали все на шахте.

Инспектор горного надзора Антонов показал, что все, что ему приписывается, совершено не является вредительством, и необходима экспертная комиссия для выяснения полезности тех или иных мероприятий. Признавая допущенную ошибку при проходке уклона, наличие на шахте несчастных случаев, нарушение правил техники безопасности при хранении взрывчатых веществ он отметил, что все это было обычным делом при добыче угля, и он обращал на это внимание. Однако ему было поставлено в вину, что он сознательно не привлекал к ответственности административно-технический персонал, сознательно не обращал внимание на несчастные случаи.

В судебном заседании Элиадзе не признал себя виновным во вредительстве, заявляя, что работа проводилась без энтузиазма, без добросовестного отношения к труду. Главным доказательством его вредительской деятельности был эпизод с Куркиным, которого он устроил в 1925 г. на работу в шахту, что и было признано преступлением, поскольку Куркин в прошлом был террористом.

Главный механик Власовского рудоуправления Башкин и на предварительном следствии, и в судебном заседании признался виновным во вредительской деятельности даже в то время, когда вредительской организации как таковой еще не существовало. По его признаниям, вредительство заключалось в оборудовании котельной несоответствующими котлами, установке турбины несоответствующей мощности, связях с белогвардейцами, плохом отношении к рабочим, связях с некоторыми инженерами и, в первую очередь, с главным инженером шахты им. Артема – Кузьмой.

Главный инженер Кузьма, по мнению следственных органов, так механизировал все производство на шахте, что в судебном заседании это было отмечено как «вакханалия механизации», которая наносила вред за счет повышения себестоимости продукции, а это уже было вредительство. Как на предварительном следствии, так и в судебном заседании Кузьма категорически отрицал все обвинения. Не признал он себя виновным в расхищении оборудования фенолового и подковного заводов, а приемку врубовых машин «Кнаппа», непригодных для работы на твердых пластах, он объяснил не вредительством, а невозможностью отправки их обратно. Вредительской деятельности на шахтах, по его мнению, вообще не было, а были отдельные проявления халатности и нарушения правил техники безопасности.

Овчарек категорически отрицал обвинение во вредительстве, а также показания Горлова и Башкина о непригодности введения им системы «ВМ», вызвавшей большое число несчастных случаев в области механизации, перегрузок электровозов, считая их технически безграмотными.

Инженер Калнин на предварительном следствии признал получение денег, однако отрицал вредительскую работу, якобы проводимую им на Есветаевском и Щербиновском рудоуправлениях.

Некрасов также категорически отрицал свою вредительскую деятельность на Несветаевском рудоуправлении, однако ему в вину вменили сотрудничество с белогвардейцами и плохое отношение к рабочим.

Кувалдин отрицал свое участи в организации, о существовании которой не знал, со старыми хозяевами связи не поддерживал, однако не скрывал своего критического отношения к советской власти и проводимой партией и правительством политике восстановления народного хозяйства.

В 1925 г. в Щербиновском рудоуправлении при закладке рядом со старыми разработками мелких шахт в результате аварии пять из них были затоплены, что и было, по мнению следственных органов, вредительством со стороны инженеров Люри, Одрова и Стояновского. Им же было вменено как вредительство самовозгорание угольных пластов. Кроме того, при закладке новой шахты на поверхности земли над ней построили дома для рабочих, которые при разработке угольного пласта просели, в результате чего проходку прекратили. Это было расценено как вредительство, проводимое директором шахты Сущевским по указанию бывшего шахтовладельца Дворжанчика.

Харьковский центр контрреволюционной вредительской организации, главным штабом которого, по мнению следственных органов, явилось Управление нового строительства Донбасса, состоял из дирекции треста «Донуголь» в составе Бахтиарова, Матова, Мешкова, Березовского, Детера, Шадлуна, Потемкина. В 1925 г. в библиотеке треста «Донуголь» в связи с перепроизводством добычи угля состоялось совещание дирекции треста о состоянии каменноугольной промышленности, которое и было расценено как заседание контрреволюционной вредительской организации, проводящей в жизнь директивы бывших шахтовладельцев.

Допрошенный на предварительном следствии Братановский сообщил о составе, структуре, задачах и тактике организации, главной целью которой было содействие в сдаче рудников в концессию бывшим шахтовладельцам, возбуждение недовольства советской властью рабочих, а на случай интервенции – остановка жизни на рудниках. Средства организация якобы получала от бывших шахтовладельцев из Франции и Польши и была связана с «Парижским центром». Однако многие из обвиняемых не подтвердили эти показания Братановского.

Так, инженер Шадлун, признав получение денег и переписку с заграницей, имеющую деловой характер, отрицал вредительскую деятельность по порче механизмов. Ржепецкий признал свое знакомство с Дворжанчиком и переписку с ним на личной почве. Файерман вообще отрицал какую-либо вредительскую работу, т. к. вообще о ней ничего не знал. Владимирский показал,