Антропология смерти. Погребальные обряды и призраки в мировых культурах - Грегори Делаплас

Nicholas & Lee Begovich Gallery, Last Gasp, 2015, p. 15. «A beautiful girl on her deathbed. Although her eyes are open and appear to be looking at The camera, The flowers indicate that she was most likely deceased when this portrait was taken». Дагеротипия, размер изображения 9,53 × 8,23 см (3,75 × 3,25). Если не указано иное, все переводы выполнены мной.

83 Christopher Pinney, Photography and Anthropology, Londres, Reaktion Books, 2011.

84 Clément Chéroux (éd.), Le Troisième Œil: la photographie et l’occulte, Paris, Gallimard, 2004.

81 Grégory Delaplace, «More than Corpses, Less than Ghosts: A Visual Theory of Culture in Early Ethnographic Photography», Visual Anthropology Review, vol. 35, no 1, 2019, p. 37–49.

82 Lorraine Daston et Peter Galison, Objectivité, Hélène Quiniou et Sophie Renaut (trad.), Dijon, Les Presses du réel, 2012, p. 182–191.

Глава 2

Размещение

Одна из первых теоретических работ, где была предпринята попытка сравнительного описания «коллективного представления о смерти» и «определенных практик», сопровождающих кончину индивида в разных человеческих обществах, по сей день остается одной их самых влиятельных. Автор этого исследования, Роберт Герц, молодой французский философ и социолог начала XX века, опубликовал его в форме объемной статьи в журнале двух своих наставников, Эмиля Дюркгейма и Марселя Мосса, —L’Année sociologique— почти за десять лет до того, как в 1915 году погиб на фронте Первой мировой в лотарингском Маршевиле в неполные тридцать четыре года [99]. Роберт Герц — блестящий молодой ученый, предтеча структурного подхода в антропологии, чья этнографическая образованность и острый ум, вероятно, еще долго обогащали бы социальные науки того времени, если бы ему было дано выжить в мясорубке войны [100]. Нам остается лишь довериться наследию его мощных озарений — особенно его антропологическому обоснованию настоятельной необходимости размещать умерших, которые вновь и вновь побуждают нас к переосмыслению основ антропологии смерти. И раз уж я взялся рассматривать призраков как нарушителей порядка, как можно обойтись без описания тех устоев, которые они то и дело стремятся нарушить? Обзор некоторых принципов, в соответствии с которыми умершим отводится место — среди живых, рядом с ними, или поодаль, — должен помочь нам понять, каким процессам распределения призраки сопротивляются.

Перемещение мертвых

Отправная точка работы Роберта Герца — один необычный этнографический факт. Во времена до обращения в христианство или ислам, или пока колониальная опека не вынуждала их отказаться от этих практик, даяки острова Борнео соблюдали обычай перемещать своих умерших после первого погребения. То есть умершие не сразу водворялись на место постоянного захоронения: сначала их помещали во временную могилу, в стороне от деревни; там они оставались несколько лет — до разложения останков. Сроки могли варьироваться, поскольку следующим этапом была масштабная коллективная церемония, которая требовала больших организационных затрат и значительных ресурсов, а кроме того, достаточного количества мертвецов, чтобы оправдать ее проведение: церемонию назначали только тогда, когда несколько скорбящих семей могли участвовать в ней от имени своего недавно усопшего родственника.

В самом разгаре праздничного веселья, когда всеобщее радостное возбуждение никак не вязалось с выражением скорби и горестными причитаниями, сопровождавшими первый ритуал, умерших одного за другим извлекали из земли. Жители деревни выкапывали кости — побелевшие от времени или со следами плоти — и складывали вместе в пышно украшенном по такому поводу «мужском доме» на главной площади. К всеобщему ликованию, каждую кость тщательно чистили и бережно помещали в драгоценную емкость, после чего емкость переносили в новую усыпальницу в самом центре поселения, где уже покоились останки предыдущих поколений.

Нельзя недооценивать значение этих ритуалов: очищая тело и наделяя его новым облачением, живые отмечают конец одного периода и начало другого; они стирают мрачное прошлое и дают умершему новое прекрасное тело, которое позволит ему достойно войти в круг предков [101].

Этот ритуальный механизм «повторного погребения» или «вторичных похорон» зафиксирован в ряде обществ: самый известный пример во Франции сегодня — это, несомненно, сообщества мальгашей, где «переворачивание» мертвых (фамадихана) до сих пор практикуется на Высоком плато и восточном побережье Мадагаскара [102]. Повсюду, где можно наблюдать этот обряд, утверждает Роберт Герц, перемещение останков обозначает изменение статуса умерших и крутой поворот в эмоциях, которые община с ними связывает. Поначалу об умершем скорбят как об утрате, хотя больше опасаются его зловещего призрачного присутствия в ночи по окраинам деревни — долгие годы после смерти его личную могилу старательно обходят стороной; когда же он обретает свое окончательное место упокоения, его чествуют как славного предка, прирученного в качестве заступнической инстанции; и наконец, его объявляют членом общества, в воспроизводство которого он вносит свой вклад как умерший. Если в первой своей могиле умерший — объект частного поминовения, конкретного и опасливого, то во второй усыпальнице его поглощает анонимное и, в общем, благожелательное сообщество предков.

Даякский ритуал повторного погребения означает также окончание траурных обязательств для родни умершего — как правило, это супруг или супруга, невестка и ближайшие кровные родственники. Однако правила траура существенно различаются: во-первых, по степени близости с умершим (чем ближе был покойный, тем строже и длительнее траурные обязательства), во-вторых, в зависимости от его статуса при жизни — для разных категорий умерших действуют особые условия траура [103]. Таким образом, ритуал вторичных похорон приводит в действие технический, космологический и реляционный механизм, который динамически связывает три процесса — перенос останков (следующий за разложением тела), путь души умершего (его превращение в предка) и цикл траурных обязательств близких, — тем самым превращая мертвых в инструмент социальной инженерии, позволяющий группе постоянно воспроизводиться не вопреки непрерывному исчезновению его членов, а через него.

Если бы Роберт Герц ограничил свой анализ подтвержденными случаями переноса останков из одного захоронения в другое, его работа свелась бы к описанию занятного этнографического курьеза. Однако его замысел масштабнее: Герц сразу заявляет, что значение ритуалов «повторного погребения», зафиксированных у даяков и других народов, в том, что они представляют в наиболее полной форме фундаментальную погребальную модель, которая встречается практически повсеместно в производных или ослабленных вариантах. Главное, что характеризует этот способ обращения с умершими, — сам факт создания временного интервала между двумя моментами водворения тела на место: разрыв между первоначальным состоянием умершего и окончательным размещением его преображенных останков, который соотносится как минимум со сменой положения скорбящих (а в некоторых случаях — с изменением состояния личности, или души, самого умершего).

Соответственно, кремация тела с последующим размещением урны в более