Антропология смерти. Погребальные обряды и призраки в мировых культурах - Грегори Делаплас

обустроенный проем) и сажают спиной к стене. В то время как стекаются участники церемонии, а скорбящие родные причитают в отчаянии, отказываясь поверить и принять факт смерти в надежде, что усопший вот-вот пробудится от обманчивого сна (согласно обычаю, самых близких горюющих связывают в первые часы после объявления о смерти, чтобы те не кидались к покойному и не тормошили его), сооружаются подмостки, где вскоре начнется действо: речи, причитания, пантомима и танцы под аккомпанемент ксилофонов. Начиная со второго дня, когда близкая родня смирилась со смертью и первый шок утраты прошел, приступают к речам: обращения к умершему чередуются со словами о нем. Покойного славят как отца или мать, сына или дочь, брата или сестру, перечисляя все те занятия, которые больше не смогут с ним разделить.

На третий день, перед тем как предать тело земле, ритуальные танцы изображают деяния, которыми прославил себя умерший: сцены мастерской охоты, обильного урожая, многочисленных сытых и окруженных заботой детей, нажитого добра. Эти три дня церемоний представляют нам поразительную картину: рядом с покойным, который физически присутствует все это время, сидя перед домом, а затем в самом центре действия, предстает его личность во всех социальных воплощениях, уникальный отпечаток этой личности в жизни коллектива и, повторю, многообразие индивидуальных ролей, которые отныне придется замещать.

Публичное представление идентичности покойного носит ярко выраженный гендерный характер: если умерший изображается как личность, которой он был, то именно в жестких и стереотипных рамках гендерной роли, более или менее ярко исполнявшейся им при жизни. Как только тело выносят из дома, умершего наделяют традиционными атрибутами, положенными его полу: между скрещенных ног семейного мужчины пропускают охотничий лук (неженатые лишены этого права), а на плечо надевают колчан; на вытянутые ноги женщины кладут калебасу. Пока все просто.

Однако в погребальных ритуалах для мужчин и женщин заключен разный смысл, и прежде всего этот смысл зависит от пола усопшего. Мужчины — в отличие от женщин — передают и наследуют собственность. Поэтому во время и после похорон мужчины предстоит решить, кто из потомков мужского пола унаследует его добро — дом, земли, движимое имущество, скот, — а кроме того, права на переживших его жен. Как у лодагаба, так и у ловиили практикуется левират — обычай, по которому вдова может (или должна) выйти замуж за брата усопшего (настоящего или названого), новых брачных выплат при этом не производится. В данном конкретном случае именно она решает, принимать ли предложение, которое непременно последует после смерти супруга. Однако совершенно ясно, что в обратной ситуации этот вопрос не возникает: мужчины — наследники, а не наследство: именно такой раздел властных полномочий — через распределение мертвых — призван воспроизводить для живых погребальные обряды.

Но погребальные обряды для мужчин и женщин как у лодагаба, так и у ловиили работают не только на то, чтобы обеспечить распределение среди мужчин собственности покойных (включая права на переживших их жен): в более глубоком смысле их цель — превратить мужчин и женщин в разные типы умерших. Вот тут начинаются сложности. Разделение происходит в основном во время церемонии, следующей за погребением: в момент утверждения родственника в качестве предка в семейном алтаре кровная родня собирается вокруг с жертвенными подношениями, призванными оградить потомков от бедствий, которые может наслать гнев духов земли. У лодагаба, как и у ловиили, отношения с мертвыми и божествами выстраиваются не вокруг могилы или кладбища, а вокруг святилища: вскоре после кончины родственника туда помещается деревянная фигура, представляющая умершего как предка и благодаря которой после погребения он обретает место в сообществе «местных божеств».

В деревнях, где жил Джек Гуди в начале 1950-х годов, скульптуру-образ покойного переносили в алтарь предков по завершении сбора первых урожаев после похорон (то есть это довольно типичный случай вторых похорон, даже если перемещается не само тело покойного, а его символический заменитель). Скульптуру изготавливают в день погребения из ветви дерева, выбранного ритуальным гаданием, и которому предварительно принесли в жертву кур. Вначале скульптура размещается во внутреннем дворе дома покойного. Как только она займет свое место в алтаре предков рода, ей станут приносить жертвы потомки, которые от него унаследовали. Цель этих жертвоприношений — не умилостивить дух или просить его о заступничестве; это не что иное, как обязательный расчет за полученное наследство. Соответственно, если в семье случаются несчастья, значит, причина в том, что потомки нарушили обязательства и не вернули долг вовремя. Джек Гуди подчеркивает, что семья практически не имеет возможности надлежащим образом расплатиться с долгами, которые она принимает, наследуя после родственника; она системно оказывается в уязвимом положении по отношению к нему и вынуждена постоянно исправлять эту асимметричную ситуацию новыми жертвами, всегда более или менее запоздалыми.

Как несложно догадаться, раз именно наследство управляет жертвоприношениями и организует отношения между живыми и мертвыми, женщины, от которых никто не наследует, занимают во всей этой истории второстепенное место. После смерти женщины ее останки хоронят рядом с останками мужа, но посвященная ей скульптура предка обычно помещается в алтарь ее братьев в семье рождения, где ей суждено вести незаметное — почти негласное — существование и лишь опосредованно получать жертвоприношения, приносимые родственникам-мужчинам. Организуя распределение мертвых и их собственности, погребальный процесс у лодагаба и ловиили приводит, таким образом, к формированию родовой памяти о родственниках мужского пола, обретающих свое место в центре рода, и — одновременно — к забвению женщин, занимающих подчиненное положение по отношению к братьям и мужу в потустороннем мире, где их существование не имеет той плотности, что присуща существованию мужчин. Наделяя умерших мужчин субъектностью требовательных и мстительных предков и вместе с тем лишая умерших женщин всякой индивидуальности, то есть какой бы то ни было экзистенциальной автономии, лодагаба и ловиили воспроизводят гендерные властные отношения, которые предписывают живым уготованные им места. Через разделение своих усопших на разные типы личностей они создают и самих себя как дифференцированных смертных. Распределяя мертвых, они распределяют властные полномочия, таким образом, пространство погребальной обрядности обретает статус пространства политического.

Однако и это еще не все. На самом деле погребальная политика лодагаба и ловиили затрагивает не только отношения полов. Этнографические исследования Джека Гуди вскрывают еще одну тонкость их социальной организации, которая проявляется в отношениях к предкам в двух деревнях. Причина, побудившая автора проводить параллельные наблюдения в двух соседних общинах вместо того, чтобы сосредоточиться на одной из них, состоит в том, что правила наследования в одной и другой имеют некоторые различия. Если у ловиили как недвижимость (дом, поля и т. д.),