Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни - Алексей Евгеньевич Соловьев

быть умереть, подобно древним христианским мученикам, за верность своим идеалам. Подобную защиту внутренней жизни проводит в своих работах психолог экзистенциального направления Виктор Франкл, настаивающий на том, что наличие глубокого внутреннего смысла помогает человеку сохранить себя физически и ментально вопреки ужасам концлагерей и давлению государственной машины.

Однако восприятие политического принуждения в сфере негативной свободы[48] и характерного осмысления управления поведением, образом жизни и самим конституированием субъекта через запреты и наказания характерно для микрофизики власти в тех формах политической жизни, где отношения «индивид – государство» были основным пространством реализации власти. Все радикально изменилось с утверждением неолиберальной идеологии, для которой характерно вытеснение государственной машины на периферию ради якобы свободного рыночного саморегулирования. Здесь важно прояснить целый ряд аспектов в контексте переосмысления неолиберальной микрополитики в ее нынешнем состоянии как особого типа рациональности, работающей в сфере позитивной свободы и способной к проникновению за те интимные границы внутренней жизни, которые казались для Арендт и Франкла неприступными.

Переход от дисциплинарных форм власти к неолиберальным инструментам психополитического управления происходил именно в оккупации территории позитивной свободы, того пространства, где человек мечтает, ставит цели, осуществляет «свободный выбор» и представляет себе ту форму жизни, в которой он мог бы стать счастливым. Позитивная мотивация, отказ от явных запретов и открытых репрессивных мер, заигрывание с мечтами и желаниями, создание антуража, соблазняющего потребителя двинуться, как ему кажется, к реализации именно того, что он сам задумал, – все это и многое подобное радикально отличает мутации микрополитики, конструируемой неолиберальной рациональностью для захвата внимания и воображения современного субъекта.

Происходит переход с позиции внешнего ограничения свободы на внутреннее самопринуждение в контексте реализации якобы своих амбициозных целей, следуя логике общества достижений. Человеку открывается невиданное поле для самореализации, улучшения уровня благосостояния и способов удовлетворения самых экзотических желаний. Только во всей этой красивой идиллии присутствует новая форма микрополитического вмешательства на гораздо более глубоком уровне, нежели тот, который могли себе представить и Арендт, и Фуко, и многие другие теоретики доцифровой эпохи.

Производство субъективности в русле неолиберального селф-менеджмента оказывается соткано из тонких соблазнов и подталкиваний в том самом внутреннем пространстве, где субъект желания мог быть уверен в своей возможности быть свободным вопреки внешним репрессиям. Оду этой свободе можно прочесть в нобелевской речи Иосифа Бродского, начинающейся со слов о возможности жить частной жизнью. Однако именно это пространство возможностей частной жизни оказывается основным полем борьбы за конституирование субъекта в многообразии траекторий потребительского опыта, где надзор выполняют цифровые алгоритмы, а не государственные инстанции в образе суровых представителей охраны правопорядка. Да, они сохраняют свою власть и регулируют то, что и раньше было полем их правоохранительной деятельности. Но законопослушные граждане подвергаются интервенциям гораздо более изощренной системы контроля и управления, в которой на уровне герменевтики самих себя субъекты мыслят свои желания и способы их реализации исключительно в русле непрерывного потребления товаров, услуг и других продуктов капиталистического производства, вершиной которого и становятся различные стили жизни.

Тревел-блогер из первой истории снимает продающий контент о целеполагании, занятиях спортом и движении к своим целям. Он вполне конвенционально вписывается в ту модель молодого, нейрофизически активного человека, который полон энергии и готов покорять новые вершины под слоганом «Быстрее, выше, сильнее». Однако весь репертуар поведенческих практик, демонстрируемых им в соцсетях, обнаруживает заявленную Фуко амбивалентность, в которой сложно провести границу между тем, где субъект управляет тем, что он делает и как он живет, и тем, как сами эти стратегии управления выступают идеологизированным продуктом неолиберального производства субъективности. Все совершаемые им действия по вполне понятным критериям вписываются в неолиберальный селф-менеджмент. Ежедневная постановка задач, только полезные навыки и привычки, помогающие повышать продуктивность, плюс озабоченность монетизацией своего лайфстайла посредством продающего (на его взгляд) мотивационного контента, выступающего непрерывным прогревом для его инфопродуктов, что вписывается в глобальную стратегию жизни как бизнес-проекта. Вишенкой на торте оказывается специфическое ощущение, что раз за разом человек активно презентует искусственный образ самого себя, с которым он все больше срастается, при этом у него нарастает ощущение самоотчуждения, чего-то пластмассового. Становится невозможно избавиться от ощущения, что это не просто фальшь и самообман, но глубинное предательство самого себя ради создания этой самой продающей картинки в социальных сетях.

История с фейковым образом девушки-инфлюенсера интересна с точки зрения управления вниманием восхищенной аудитории с помощью цифровых технологий создания продающего перфоманса, а также воплощения мечты об идеальной версии себя с отрывом от реального положения дел. Мне сложно представить, какие там могут быть сюжеты в контексте клинической психологии и расщепления опыта, в котором человек в Сети живет лучшей версией себя, но при этом каждый день смотрит в зеркало на совсем другое отражение, с которым наверняка не хочет иметь ничего общего. Эта игра порабощенного воображения затрагивает не только управление вниманием и воображением зрителей из целевой аудитории горе-инфлюенсера, но и мутациями собственной субъективности, где мемы «ожидание/реальность» открывают невероятное поле для новой версии цифрового психоанализа.

Третий кейс с компульсивным гиперпотреблением открывает мрачную сторону управления внутренней жизнью человека эпохи текучей современности, где внимание полностью оккупировано проектированием потребительского опыта и генерирует ту форму субъективации, в которой остается минимальная форма человеческой жизни, способной только на повторяющиеся акты самопринуждения к тем формам поведения, в которых «свои желания» всегда обернуты в упаковку того или иного товара по акции или в кредит без возможности даже представить что-то иное. Загипнотизированный красивыми образами из параллельной интернет-вселенной человек-сенсор в максимальной редукции к реактивному поведению становится управляемым продуктом проектирования в качестве все более распространенной формы человеческого существования. Это максимальная форма реализации неолиберального селф-менеджмента, в которой остатки внутреннего пространства и самой надежды на самоопределение и личный экзистенциальный выбор растворяются в кислотной атмосфере чужого праздника жизни на экране смартфона.

В следующей главе будут рассмотрены диспозитивы текучей современности, которые образуют каркас неолиберальной психополитики и тех форм производства субъективности, которые невозможно представить без тотального самопринуждения и самоэксплуатации, вошедших, в зависимости от контекста, в словарь повседневности в качестве таких ценностей, как гибкость, саморазвитие, креативность и тому подобное. Это будет феноменологическая реконструкция различных аспектов той предельной десубъективации, которая оборачивается нарастанием самоотчуждения вплоть до полного упразднения индивида.

Глава 3. Диспозитивы текучей современности

Существует два смысла слова «субъект»: субъект, подчиненный другому через контроль и зависимость, и субъект, связанный с собственной идентичностью благодаря самосознанию или самопознанию. В обоих случаях это слово имеет в виду форму власти, которая порабощает и угнетает[49].

Мишель Фуко, «Субъект и власть»

Слово