Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни - Алексей Евгеньевич Соловьев

общество с ориентацией на сингулярный образ жизни и широкий репертуар потребительских нарративов, конкурирующих за внимание пользователей смартфонов, скроллящих ленты и импульсивно реагирующих на гиперстимуляцию, оказывается совершенно отличным от опыта человека аналоговой эпохи, в которой само время не квантовалось до бесконечности, а выступало длительностью, создающей темпоральную ткань повседневности без разрывов и лакун. Социолог науки и техники Джуди Вайсман, рассказывая о своем опыте пребывания в одной маленькой деревушке Папуа – Новой Гвинеи, упоминает, что однажды ей довелось готовить кокосовое масло вместе с аборигенами[60]. Способ приготовления и сама неспешность, с которой они занимались им, показались прогрессивному человеку из озабоченной повышением продуктивности цивилизации чем-то требующим оптимизации. На ее тщетные попытки улучшить производительность труда местные жители отреагировали прохладно и безо всякого интереса, лишь констатировав, что такой опыт приготовления их вполне устраивает и они никуда не спешат. Характерная для западных обществ последних столетий одержимость повышением эффективности, прибавочной стоимости и конкурентная борьба за лучшее место под солнцем вместе с ускоряющимися технологиями производства создают специфическую динамику конструирования субъективности, в которой происходит разрыв между проживанием повседневной жизни и наращиванием личных показателей продуктивности. Процесс присвоения субъективного опыта в условиях высоких скоростей и смещения акцентов к будущим возможностям, а также превалированию механистично-статистического словаря в интерпретации любых форм опыта – будь то внутренняя жизнь или близкие отношения, эстетика существования или практики заботы о себе – производят, как и было сказано ранее, выгорающего субъекта отчуждения, стремящегося жить на пределе и мечтающего о другой прекрасной жизни в неопределенном будущем.

Далее мы рассмотрим спектр психополитических диспозитивов, выступающих инструментами управления в контексте неолиберального селф-менеджмента. Основная задача представленного в этой главе анализа связана с феноменологической реконструкцией каждого из рассмотренных диспозитивов в их влиянии на повседневные практики современных людей, существование которых обретает все более отчужденные формы. Это даст понимание того, как привычные и даже в некотором смысле естественные стремления и потребности современного человека в качестве субъекта желания оказываются в поле влияния новых инструментов неолиберального управления и как именно новые формы и стратегии власти создают ландшафт внутренней жизни, в которой субъект желания оказывается упраздненным индивидом.

Эта деконструкция психополитических диспозитивов призвана показать те стратегии предельной десубъективации, того производства радикального самоотчуждения, которое укрывается за позитивными нарративами, мотивационными лозунгами и прочими аспектами рациональности, преобладающей в современном рыночном обществе, чтобы осмыслить различные грани неолиберального селф-менеджмента, оккупирующего психическое пространство в контексте производства субъективности. Этот феноменологический экскурс может стать горьким лекарством и малоприятным опытом в персональной рефлексии. Однако это необходимая мера для последующего переосмысления современных практик заботы о себе, реконструкция которых последует далее.

§ 15. Диспозитив гибкости. Культ нейропластичности и антихрупкости

Именно гибкость становится базовой настройкой в конституировании субъекта, экзистенциально заброшенного в эпоху текучей современности. Ричард Сеннет в лекциях, посвященных культуре нового капитализма, раскрывает специфику новой формы производства субъективности. Она соткана из различных атрибутов гибкости: способности быстро переключаться и адаптироваться к быстрым изменениям среды; ловко управлять временем на коротких дистанциях, реализуя задачи и проекты в условиях бурлящей турбулентности; не держаться за старый опыт и быть готовым обнулять его ради новых возможностей и достижений, актуальных для изменившейся среды. Гибкая стратегия постоянной творческой адаптации к вновь и вновь меняющимся условиям задает рамку диспозитива гибкости.

Фактически речь идет о гибких формах нормализации[61] в контексте влияния на «позитивную свободу» в условиях капитализма возможностей и широкого репертуара потребительских практик, где самые экзотические сценарии проживания жизни и заботы о себе могут оказаться вплетенными в репертуар стилей жизни под лозунгом «И так можно было». Выделенные ранее агрегатные состояния – mind worker, потребитель возможностей, риск-менеджер – в качестве базовых настроек развернутся в регистрах того, как именно в различные грани повседневного существования вплетаются те или иные словари, формы знания и стратегии власти, влияющие на то, как живет, действует, мыслит и чувствует себя современный человек, то есть всякий из нас, кто день за днем пользуется смартфоном, развивается, монетизирует свои когнитивные способности, движется к счастью и не очень-то доверяет научно-материалистическому взгляду на жизнь, оставляя место для различных форм духовности.

Можно обнаружить следы императива гибкости в самых разных нарративах и практиках современной жизни. Среди них: непрерывное обучение и постоянное освоение новых полезных привычек, связанная с этим идея нейропластичности; призывы к антихрупкости как способе адаптации к неопределенности и возможности извлечь выгоду из хаоса со стороны философствующего трейдера Нассима Талеба; популярные модели описания социальной реальности VUCA/BANI и им подобные; гендерная дисфория и другие формы неустойчивой идентификации в клинической диагностике пси-расстройств; цифровой номадизм и связанный с ним опыт гипермобильности; скроллинг ленты на смартфоне с характерным быстрым переключением внимания; особенности онлайн-шопинга; быстро возникающие и столь же быстро исчезающие модные тренды и готовность успевать быть в тренде лишь на очень короткое время; прекарная занятость в растущем секторе гиг-экономики с «жидкими» контрактами; укрепление позиций людей-сканеров, которые умеют играть в многозадачность[62]. Все эти и многие другие явления несут в себе отпечаток скрытого требования быть гибким, чтобы успевать адаптироваться к сложной культурной среде, где все по-гераклитовски течет и изменяется.

В частности, сам процесс непрерывного обучения в течение всей жизни (life-time learning) как новой нормы получения знаний выступает не только производством нового типа хрупких знаний, актуальность которых улетучивается с той же скоростью, что и возникает, но и формирует модель гибкой идентичности, в которой нет привычной для более ранних обществ устойчивой системы идентификации с опорой на метанарративы и легитимные источники герменевтики себя. Изучающие иностранные языки, повышающие профессиональную квалификацию, осваивающие новые привычки и регулярно фиксирующие сведения о своем здоровье посредством приложений на смартфоне, люди организуют свою повседневную жизнь и нормализуют именно такое поведение в качестве гибкой нормы, перестраивая последние десятилетия свою повседневную жизнь в соответствии с требованиями рыночного общества. Важно подчеркнуть, что сама динамическая архитектура потребительского опыта акцентирует гибкость внимания в качестве доминирующей практики цифрового поведения в связи со скрытым требованием не фиксироваться на удовлетворении реальных потребностей и желаний в текущий момент времени, а всегда находиться в некоем распыленном состоянии расфокусированного внимания. Переход от потребления вещей к потреблению возможностей и впечатлений превращает человека в туриста, скользящего по множеству поверхностей опыта и не фиксирующегося ни на каком из них. Возможности ускорить видео на YouTube, быстро скроллить ленту, мгновенно, в один клик, совершать покупки и заказывать доставку создают концентрат опыта высокой интенсивности, в котором сама технологическая конструкция задает гибкие формы производства субъективности, где основными аспектами становятся переключение внимание и обнуление