Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни - Алексей Евгеньевич Соловьев

Не будем забывать, что французское слово plastic (от которого происходят plastiquage и plastiquer) обозначает мощное взрывчатое вещество на основе нитроглицерина и нитроцеллюлозы. Итак, как мы видим, значение термина «пластичность» колеблется между двумя крайностями: с одной стороны, восприимчивости, принятия формы (скульптура или пластиковые предметы), с другой – уничтожения всякой формы (взрыв)[65].

Фрустрированный обыватель, несущий бремя жизни наугад в условиях растущей турбулентности от последствий превращения его повседневной рутины в гиперкультурное поле для рисковой деятельности в попытках свести концы с концами и вынужденной многозадачности, сталкивается с невыносимой тяжестью бытия в решении даже самых простых будничных задач. Усиливающийся стресс и жизнь на пределе возможностей с сопутствующей низкой толерантностью к риску и отсутствующей способностью идти на риск[66] (часто с долгами и непониманием, как из них выбраться) наращивают именно негативную нейропластичность. Она, в свою очередь, перемещает центр принятия решений с рационального планирования и критического осмысления реальности на те древние части мозговой активности, которые связаны с импульсивным реагированием на опасность и краткосрочной адаптацией к реальности в режиме «бей, беги, замри». Усиление негативной нейропластичности запускает режим выживания в качестве доминирующей экзистенциальной стратегии, исключающей любые позитивные мотивы к саморазвитию, обучению новому и открытию иных светлых горизонтов существования в качестве реальных перспектив персонального существования.

Гибкая нормальность, включенная в конструирование субъективного опыта потребителя возможностей или риск-менеджера, ярче всего воплощает себя в различных формах прекарной занятости, то есть тех форм неолиберального управления собой в профессиональной сфере, где нет и не может быть стабильности и устойчивости на рабочем месте. Стратегические партнерства между работодателем и работником в духе заводов Форда, где сотрудник мог рассчитывать на пожизненную занятость в одной и той же компании, уступают место многообразным агрегаторам в секторе гиг-экономики. Популярность «жидких» контрактов в разных формах отражает усиление неолиберальных форм управления в контексте трудовых отношений. В частности, одной из популярных у работодателей форм занятости становится работа по требованию (on-call) или трудовые контракты с нулевым временем (zero-hours contracts), создающие формат ассиметричных отношений между работодателем и работником, где последний находится в режиме ожидания и постоянной готовности незамедлительно приступить к работе, как только поступит заявка от работодателя. Но время ожидания и другие нюансы не уточняются. Это создает психологическое напряжение и к тому же делает проблематичным иную оплачиваемую работу. Популярность курьеров и таксистов[67], а также множества других специальностей, в которых преобладают различные формы самозанятости, отражает переход экономики с классических форм трудоустройства к различным формам свободной трудовой деятельности, в которой, следуя позитивным коннотациям идеи гибкости, каждый может сам распоряжаться своим временем и принимать решения, каким образом он хочет его потратить в тот или иной период своей жизни. Исследователь гиг-экономики и особенностей прекарной занятости в этом растущем секторе трудовых отношений настаивает на том, что проблемы, возникающие в этих формах экономической деятельности, образуют «сердцевину изменяющихся отношений между теми, кто использует человеческий труд, и теми, кто его предоставляет, и характеризуются широким диапазоном трудовой неустойчивости и риска»[68].

Фактически прекарная занятость вместе с неизбежно нарастающей негативной нейропластичностью выступает более реалистичным сценарием того аспекта неолиберального селф-менеджмента, который находит отражение в диспозитиве гибкости. Так, предприниматель самого себя вместо гибкого проектирования своей успешной и счастливой жизни оказывается в неустойчивой позиции прекарно занятого субъекта в состоянии хронического стресса и активированном режиме «бей, беги, замри», категорически затрудняющего принятие рациональных решений и даже возможности трезвой оценки ситуации и рисков для инвестирования очередной порции человеческого капитала в саморазвитие и светлое личное будущее.

Находясь в состоянии непрерывной экзистенциальной миграции в связи с отсутствием ясных ценностно-смысловых ориентиров и возможности опоры в устойчивом выборе стиля жизни и действуя в логике диспозитива гибкости, рядовой пользователь смартфона с большей долей вероятности оказывается в числе тапальщиков хомяка, армии прекарно занятых курьеров и таксистов, покупателей курсов сомнительной ценности, пребывающих в хаотичных попытках быть в тренде непрерывного обучения, и потребителей иллюзий, которые вновь и вновь успокаивают себя оптимистическим подбадриванием в надежде, что в следующий раз карта желания будет составлена правильно и Вселенная обязательно услышит тебя. Этот калейдоскоп причудливых образов и коллизий гибкой идентичности типа субъективности, тесно связанного с характером повседневных практик в культурном ландшафте текучей современности, является не гротеском и литературной гиперболизацией ради художественного эффекта. Он становится горькой прозой жизни, где самые разные люди вынужденно осваивают инструменты неолиберального селф-менеджмента, двигаясь в растерянности, на ощупь, без опоры и ясного понимания, куда и зачем они движутся и какие из предлагаемых на рынке траекторий проектирования потребительского опыта могут помочь им в обретении почвы под ногами.

В этой внутренней неустойчивости гибкость становится атрибутом самоотчуждения и утраты возможности принятия решений с опорой на опыт, ясные ценностно-смысловые ориентиры и понимание того, как и зачем в той или иной ситуации субъект желания действует и куда стремится. Гибкость размывает саму возможность быть в гармонии с самим собой, создавая хаотичную динамику постоянно нарастающего внутреннего кризиса, оборачивающегося истощением психических ресурсов, выученной беспомощностью и реактивным поведением в режиме полного отказа от собственной субъектности. Итогом становится состояние упраздненного индивида, в котором постоянное переключение внимания, компульсивное реагирование и непрерывное обнуление возникающего опыта создают дурную бесконечность разрозненных фрагментов возникающего и исчезающего вновь опыта, подобно калейдоскопу впечатлений от коротких видеороликов в популярных социальных сетях.

§ 16. Диспозитив психоцентризма. Социальная изоляция и приватизация стресса

Ева Иллуз в своей работе, посвященной растущей популярности культуры самопомощи, делает акцент на том, что Мишель Фуко на протяжении всего своего творчества обращал внимание на нарративы, связанные с психиатрией, психоанализом и другими помогающими практиками. Фуко писал о том, что эти нарративы не являются исключительно способом освобождения субъекта от интервенций со стороны власти в традиционном понимании как довлеющей бюрократической машины из произведений Кафки или социальной нормализации, влияющей на процесс внешней субъективации в контексте регулирования поведения. В то время как коммунитаристские социологи рассматривают терапевтический дискурс как способ вбить клин между личностью и обществом, Фуко, напротив, предполагает, что посредством терапии личность человека принуждается бесперебойно работать на систему власти и внутри нее[69].

В контексте рассмотрения спектра диспозитивов, из которых соткан неолиберальный селф-менеджмент, важно обратить внимание на психоцентризм, возникающий на месте рвущихся связей и социальной изоляции современного человека. Фигура предпринимателя самого себя как идеологический конструкт предлагает такую модель рациональности и такой способ субъективации, которые утверждают радикальный индивидуализм стяжательного индивида и рыночную конкуренцию в качестве естественной социальной среды, где каждый выступает инвестором собственного человеческого капитала и строит проект своей успешно-счастливой жизни в