Гувернантка. Личная тайна его превосходительства - Полина Никитина

– Убью! – чудом прорычала я, сохранив равновесие. Слова сами слетали с губ, и я до конца не понимала, что говорю.

Защитить. Защитить ребёнка. Если до сих пор никто не проснулся и не пришёл, то уже нечего рассчитывать на помощь. Надо справляться самой. Даже ценой собственной…

Я отмахнулась от недобрых мыслей и рявкнула хрипло:

– Убью, тварь!

Он замахнулся, и я увидела, как грязный кулак летит прямо в моё лицо.

Мир взорвался звёздами. Боль вспыхнула в скуле и разлилась до переносицы, отдаваясь пульсирующими толчками в затылке. Перед глазами заплясали красно-жёлтые круги, в ушах зазвенело так, что все звуки отошли на второй план.

Я будто очутилась под водой, не понимая, что происходит, и медленно осела на пол. Языком ощутила солоноватый привкус – похоже, губа лопнула.

А он поднял с полки книгу и замахнулся ей на Дашу.

“Не смей, – я так и не поняла, подумала или сказала вслух. Сознание боролось, чтоб не уйти во тьму. – Не смей к ней прикасаться, выродок!”

Ещё секунда, и он опустит книгу на Дашу, но в самый последний момент рука мерзавца дрогнула. Книга с громким стуком выпала из толстых пальцев с грязными, обломанными ногтями, и он повернул голову к двери.

Кажется, я слышала тяжёлые шаги и крик экономки. Резкий металлический стук о что-то твёрдое…

Незнакомец рванул к выходу, и я увидела, как он толкает что есть мочи заспанную экономку с кочергой в руках. Та замахнулась, но я услышала только глухой удар и выдох – промахнулась.

Затем грохот шагов по лестнице и… Здесь я уже забыла про всё на свете. Кое-как, едва не ползком, добралась до кровати. То и села, то ли рухнула и что есть мочи стиснула напуганную Дашу.

Прижала к себе девичье тельце и закрыла глаза, чувствуя, как она сотрясается в беззвучных рыданиях.

– Всё хорошо, – шептала я, глотая слова и путая окончания. Голос жил собственной жизнью и отказывался подчиняться. Сердце грохотало как ненормальное. – Всё позади, Даша, Я рядом, моя хорошая. Я с тобой.

Постепенно ко мне возвращался слух, и по ушам ударили крики, перемешиваясь с топотом и лаем собак. До боли знакомый голос отдавал распоряжения – жёстко и сурово.

– Вернулся, – прошептала я в детскую макушку. – Папенька вернулся.

– Даша!

Я подняла голову. В дверях стоял Дмитрий Александрович. Бледный, с почти чёрными глазами и лихорадочными красными пятнами на скулах. Губы сжаты в тонкую, едва заметную полоску. Мундир расстёгнут, ворот сбит, волосы растрёпаны. Он смотрел на нас – на меня, на дочь, на развороченную комнату и будто по последнего отказывался верить, что в его дом пробрался какой-то грязный, оборванный мерзавец.

С трудом сглотнув, я прохрипела:

– Вы поймали его?

Глава 22

Дмитрий Александрович пропустил мимо ушей мой вопрос. Устремился к Дашиной кровати, рухнул на колени, и его широкие, мозолистые ладони с чистыми, коротко подстриженными ногтями, осторожно коснулись дочери.

Строганов бегло ощупал плечи, руки голову, а Даша шмыгала носом, глотая слёзы, и жалась ко мне как котёнок.

– Цела, – выдохнул он, не скрывая облегчения. Голос едва не сорвался, и он досадливо поморщился, не желая демонстрировать слабость при посторонних. Покачал головой и прижал к своей груди перепутанную дочку.

Даша инстинктивно разжала пальцы, отпуская подол моей сорочки, и вцепилась в папеньку руками и ногами. Всхлипнула отрывисто и снова расплакалась, перемежая рыдания с обрывками фраз:

– Папенька... я так испугалась... он... он... а Ольга... Ольга Ге...

Голос сорвался на рёв, и она уткнулась лицом в отцовский мундир.

Строганов медленно поднял глаза.

Взгляд начальника сыскной полиции скользнул по мне, и я увидела, как он меняется в лице. Брови сдвинулись к переносице, глаза потемнели ещё больше, челюсти напряглись, и под кожей проступили желваки.

Похоже, он только сейчас заметил, что у меня разбито лицо.

– Марья Фёдоровна! – рявкнул он.

Даша, услышав отцовский рык, заревела ещё громче, и я покачала головой, мол, не стоило ещё сильнее пугать ребёнка.

Зато его крик услышала экономка и снова появилась на пороге комнаты. На плечах у Марьи Фёдоровны лежала тёплая шаль, волосы были собраны в косу, но несколько прядей выбились из неё и свисали у висков.

– Сейчас же позаботьтесь об Ольге Георгиевне, – велел он. – И вызовите лекаря.

– Не надо лекаря, – я торопливо замотала головой, ненароком вызвав в скуле новый приступ боли. Я начиталась об их варварских методах, которые в те годы казались панацеей. – Всё в порядке. Всего лишь получила по лицу, ничего серьёзного.

– Всего лишь? – казалось, Дмитрия уже ничем не удивить, но у меня получилось с лихвой. – Ольга Георгиевна, вы в своём уме? А вдруг кость сломана?

– Я бы тогда с вами не разговаривала, – парировала я, вытянув руку и поглаживая Дашу по спине. Адреналин всё ещё хлестал в крови, однако я уже предчувствовала, что завтра буду еле двигаться от боли.

– Вот и дайте осмотреть себя молча, – Строганов рубанул приказом, чётко давая понять, что сейчас с ним лучше не спорить.

Я ожидала, что он снова повернётся к Даше. Опустит взгляд на её макушку, однако его глаза как-то странно на мне задержались…

Только потом до меня дошло – я сижу перед ним в одной ночной сорочке. Растрёпанная, босая, с разбитым лицом, в нижнем белье, которое, слава богу, было закрытым и не открывало ничего лишнего.

Но приличия есть приличия. Особенно в это время.

Будто прочитав мои мысли Дмитрий торопливо отвернулся. Аккуратно высвободил из детских пальчиков мундир, снял его одним движением и протянул мне, не глядя:

– Ольга Георгиевна, прикройтесь.

Как только я взяла мундир, Строганов повернулся ко мне спиной. Ткань была тёплой и тяжёлой, пахнущей терпким, дорогим табаком и ещё чем-то неуловимо приятным – исключительно мужским. Я запахнула мундир на плечах, чувствуя, как он согревает, прогоняя дрожь, а края надёжно прикрывают грудь, бёдра и даже колени.

– Благодарю, ваше превосходительство, – выдохнула я, чудом не запнувшись.

Марья Фёдоровна уже спешила ко мне, держа в руке что-то светлое. Я не сразу поняла, что это – льняное полотенце, смоченное в воде. В другой она сжимала графин в котором, судя по прозрачной жидкости, была водка.

– Потерпите, Ольга Георгиевна, – прошептала она, осторожно касаясь моего лица.