Гувернантка. Личная тайна его превосходительства - Полина Никитина

Экономка подошла и осторожно взяла Ольгу под локоть. Та не сопротивлялась – дала себя увести, не поднимая головы, не оборачиваясь. Только в дверях, когда я уже не видел её лица, худенькие плечи снова пробила неконтролируемая дрожь.

Я остался в одиночестве.

Смотрел на открытую дверь, на пустой коридор, на пятна света от свечей, дрожащие на стенах. Слышал бой часов.

Потом подошёл к столу. Взял чернильницу и взвесил в ладони. Тяжёлая.

Верхняя губа дёрнулась, и глаза застила алая пелена. Стиснул пальцы и что есть мочи запустил чернильницу в стену!

Звук получился глухой, но звонкий. Чернильница разбилась вдребезги, оставив на обоях тёмное, расползающееся пятно. Капли чудом не задели портрет государя, зато щедро плеснули на карту губернии. Устало выдохнув, я накрыл лицо ладонями и постоял так несколько секунд.

Мысли роились и отказывались выстраиваться в логическую цепочку. В голове ещё звенели отголоски бала, смех и разговоры. Мелькающие лица и мелодия полонеза.

Кажется, отпустило. Я подошёл к зеркалу, смерил себя холодным взглядом и поправил воротник.

Минутка слабости закончилась.

Внизу, в прихожей, было людно. Глаза скользнули по верному Павлу, по частному приставу Блинову с двумя околоточными и парой хмурых городовых. Ещё кто-то топтался на крыльце, но увидев меня, все разом замолчали.

– Ваше превосходительство, – отрапортовал пристав. – Мы отправили по следу людей. Собаки ещё... – он запнулся.

– Что по следу?

Блинов замялся:

– След хорошо отпечатался. Пошёл на север. Если успеем до рассвета...

– Выставите посты на всех дорогах из города, – жёстко перебил я. – Проверять каждого, кто мало-мальски подходит под описание. Поняли?

– Так точно, ваше превосходительство.

– Безродному нужна еда, тёплая одежда и место для ночлега. Проверьте все подвалы и ночлежки. Особое внимание окраинам.

Блинов с околоточными заторопились к выходу.

– Павел! – окликнул лакея, и тот вытянулся в струнку. – Сообщи родным Луки Савельича о его кончине. Скажите, похороны я оплачу. Из своих.

– Слушаюсь, ваше превосходительство!

В прихожей стало тихо. Закрыв дверь, я подошёл к окну и выглянул на улицу. За окном серело, по земле стелился туман, окутывая деревья и фонари. Где-то далеко снова залаяла собака.

– Найду, – негромко пообещал самому себе. От мороза в собственном голосе внутренности покрылись льдом. – Тронув мою семью он подписал себе приговор.

Глава 25

Ольга Георгиевна Шувалова

Я покорно шла с Марьей Фёдоровной, кое-как переступая ватными ногами. Перед глазами всё расплывалась в одно неразборчивое пятно, тело тряслось как в припадке, а мундир Строганова на плечах ощущался неподъёмно тяжёлым.

– Надо к Даше, – повторяла я без конца, перемежая слова и сдавленные всхлипы. – Надо отмыть… от этой крови… от вшей… сейчас же…

Экономка, шедшая рядом и поддерживающая меня под локоть, вдруг резко остановилась. Сильные руки вцепились мне в плечи, и она хорошенько меня встряхнула. Аж зубы клацнули!

– Тише ты! – проговорила строгим шёпотом, в котором всё равно проглядывалась тревога. – Не буди девочку, Даша только-только задремала!

Я подняла на неё глаза, но взгляд отказывался фокусироваться на лице Марьи Фёдоровны, зато её голос я слышала отчётливо.

– Завтра, то есть уже сегодня баньку натопим, – продолжала она, чуть тише. – Церковный день, конечно, не стоило бы. Но Бог всё видит, всё поймёт. Отмоемся. А сейчас иди к себе и поспи как следует. Только Дашу не трогай – напугаешь её ещё больше.

Я сглотнула и кивнула, а она продолжила:

– Рыдай в подушку, выплесни весь страх и гнев, Оленька. Нельзя долго носить в себе, а то ослабнешь духом. Бесы таких любят.

– У-угу, – снова кивнула, даже не знаю, увидит ли она мой кивок. А Марья Фёдоровна повела меня дальше, и я держалась за неё, как слепой щенок.

До моей комнаты добрались на удивление быстро. Сердобольная женщина осторожно ввела меня внутрь и помогла дойти до кровати.

– Поплачь, Оленька, – сказала она, погладив меня по голове шершавой, тёплой ладонью. – А за Дашу не беспокойся. Я переночую с ней, за стенкой. Одну не оставлю, будь спокойна.

Я опустилась на кровать, чувствуя, как подкашиваются ноги. Марья Фёдоровна вышла, притворив за собой дверь, и я осталась в одиночестве.

Сначала сидела, уставившись в одну точку. Потом с новой силой хлынули слёзы, и я упала лицом в подушку. Рыдала уже не сдерживаясь, но уткнувшись в пуховую перину, чтобы Даша за стенкой не услышала.

Перед глазами мелькали картинки. То колодник над кроваткой – зловещий чёрный силуэт на фоне лунного света, грязные руки с багровыми разводами, зажимающие рот ребёнку. То момент, когда он заносит кулак, чтобы ударить меня. То бледное, суровое лицо Дмитрия в дверях, а потом его голос в кабинете:

“Зачем?”

Какой нелепый, идиотский вопрос!

Я всхлипывала, не в силах остановиться, пока подушка не промокла насквозь. Лицо щипало от слёз, губа саднила, скула ныла. Но вместе с этим приходило странное, почти забытое чувство – будто я выпустила из себя что-то тяжёлое, что сидело внутри и душило. Не только сегодня, а с первого дня, как я очутилась в теле бедной, несчастной Оленьки.

Не помню, как я заснула. Наверное, просто вырубилась, когда слёзы кончились. Зато проснулась моментально, от того, что тонкий матрас прогнулся под чьим-то лёгким весом. Над головой раздался шёпот:

– Ольга Георгиевна…

С трудом разлепив опухшие веки, я увидела Дашу. Девочка сидела на краю кровати, уже одетая и причёсанная: волосы аккуратно заплетены в косу с нарядным бантом, новенькое домашнее платье светло-розового цвета без единой складки. Даша осторожно коснулась моей руки своей маленькой, тёплой ладошкой и тихо защебетала:

– Ольга Георгиевна, вы спите... Папенька велел сегодня вас не тревожить. Я только хотела сказать, что мной всё хорошо, мы с Марьей Фёдоровной сегодня поиграем, она обещала. А учиться будем потом.

Я с трудом улыбнулась, чувствуя, как напоминает о себе разбитая губа. Притянула девочку к себе, обняла и бережно прижала к груди. Даша не сопротивлялась – охотно подалась навстречу, уткнулась носом мне в плечо и замерла.

– Ты такая хорошая и отважная девочка, – произнесла вполголоса, гладя её по шёлковым волосам. Я же видела, как она храбрилась, а в глазах всё ещё плескалась неподдельная тревога.

И я была обязана сделать всё, чтобы Даша забыла о случившимся. Чтобы нападение подонка превратилось из кошмарной реальности в дурной,