Цена предательства: Месть по нотам - Lana Rubi

и холодно смотрели крупные миндалевидные глаза невероятного, пронзительного небесно-голубого цвета. Прежние тусклые волосы превратились в густую, тяжелую шелковистую гриву белоснежного оттенка, которая роскошными волнами спадала далеко ниже поясницы. Я выглядела просто шикарно. Ослепительно роковой красавицей, способной одним взглядом подчинять мужчин.

Я замерла, не в силах отвести взгляд от своего отражения. Медленно, словно боясь, что иллюзия рассыплется в прах, я подняла дрожащую руку и коснулась щеки. Гладкая. Теплая. Живая. Ни единого бугорка, ни единого шрама. Пальцы скользнули ниже, к шее, где еще минуту назад рвались мои голосовые связки. Я открыла рот, и из него вырвался тихий, судорожный вдох. Звук был идеальным. Бархатным, глубоким, с той самой чарующей хрипотцой, от которой у мужчин будут подкашиваться ноги.

И тут меня накрыло. Сначала это был просто спазм в груди. Потом колени предательски подогнулись, и я рухнула прямо на холодный каменный пол, не в силах больше держать вес собственного тела. Адреналин, который держал меня на плаву все эти часы, начал стремительно отступать, оставляя после себя лишь фантомную, невыносимую боль. Мое тело помнило огонь. Оно помнило, как плавится плоть, как ломаются кости, как бездна каньона сжимает горло.

Я уткнулась ладонями в каменные плиты, судорожно вдыхая запах алхимических солей, и… засмеялась. Сначала это был тихий, надломленный всхлип. Но он застрял в горле, преломился и вырвался наружу уже совсем другим звуком. Низким. Хриплым. Перерастающим в безумный, надрывный, пугающий хохот. Я смеялась. Я смеялась так, что у меня текли слезы, размывая невидимые остатки прежней, жалкой Валерии. Я смеялась над агонией, которая рвала меня на части. Над Эдмундом, который с каменным лицом толкал меня в бездну. Над Алисией, которая стояла рядом и смотрела сверху вниз. Я смеялась над самой Смертью, которая посмела прийти за мной, но в итоге отступила, испугавшись моей ярости!

— Лери… Виктория… — испуганно дернулась Эн, делая шаг ко мне. Но Морвен удержал её за руку. В глазах биомага не было страха. Только благоговейный ужас творца, который понял, что создал нечто по-настоящему опасное. Он знал: мне нужно было выплеснуть этот ад. Иначе он разорвал бы меня изнутри.

Я смеялась до тех пор, пока в горле не перехватило дыхание, а смех не перешел в тяжелую, хриплую одышку. Медленно, опираясь на дрожащие руки, я подняла голову и снова посмотрела в зеркало. Из зеркала на меня смотрела ослепительная, хищная незнакомка с небесно-голубыми глазами. Но в этих прекрасных глазах больше не было ни капли безумия. Там плескался лишь абсолютный, звенящий, непроглядный лед. Слезы высохли. Смех утих. Боль отступила, превратившись в холодное, удобное топливо. Валерии больше не было. Она сгорела в рунном пламени, оставив после себя лишь пепел и эту великолепную, смертоносную оболочку.

Я медленно поднялась с пола. Движения были плавными, почти кошачьими, хотя мышцы еще предательски дрожали от слабости. Я выпрямила спину, откидывая тяжелую шелковистую гриву белоснежных волос, и посмотрела на своих друзей.

— Мой голос… — выдохнула я, и этот шепот прозвучал как чистая, завораживающая музыка, от которой у самой пробежали мурашки по коже. В голове мгновенно щелкнул идеальный, филигранный план, холодный и острый, как лезвие гильотины. — Алисия… Прима империи Доркалум. Любовница моего дорогого Эдмунда. Знаете, что я сделаю? — я медленно, хищно улыбнулась, и отражение в зеркале повторило эту жуткую, прекрасную усмешку. — Я уничтожу её на её же поле. Я стану лучшей певицей этого мира, займу её место на сцене и растопчу её славу. Я стану новой примой Доркалума. И оттуда, с вершины, я начну свою вендетту.

Однако, когда я сделала шаг вперед, эйфория немного поутихла. Одно в моем новом облике осталось прежним, и это была явная, кричащая проблема. Мое тело под роскошной новой кожей по-прежнему оставалось пугающе худым, хилым и слабым после неделей лежания в хижине и явного истощения. С такими тонкими руками я бы не смогла удержать даже тяжелый веер, не говоря уже о кинжале.

Морвен, заметив мой понурый взгляд, тут же ободряюще улыбнулся:

— Не переживай, Виктория. Твой верный друг продумал всё. У меня есть уникальное алхимическое зелье, помогающее ускоренно наращивать мышечную массу и восстанавливать выносливость. Но… — он поднял указательный палец, — магия лишь активирует скрытые резервы. Заниматься тебе все равно придется самой. Много, тяжело и до седьмого пота. Лень тут не поможет.

Эта новость меня откровенно опечалила. Ждать еще, изнуряя себя тренировками, когда месть так близко? Но ледяной разум внутри меня понимал: Морвен прав. Мне нужно оружие, а не просто красивая обертка.

К моему удивлению, тренировки в замке не стали одиноким кошмаром. Помогать мне взялся тот самый молодой человек с крыльями, за которым еще недавно наблюдал генерал. Его звали Борк.

В первый же день он попытался обращаться со мной как с хрупкой фарфоровой куклой, которую нужно беречь. Но я быстро выбила эту дурь из его головы.

— Бей сильнее, — прохрипела я, вытирая кровь, стекающую из разбитой губы. — Эдмунд не будет церемониться.

Борк нахмурился, его огромные перьевые крылья нервно дернулись за спиной, но он молча кивнул.

В следующем раунде он не щадил меня. Его удары были жестокими, отточенными до автоматизма. Он сделал подсечку, и я с размаху ударилась о солому, вкусив во рту металлический привкус крови.

Борк тут же протянул руку, чтобы помочь мне подняться, его лицо выражало привычную сдержанную вежливость. Но я не взялась за его ладонь. Вместо этого я медленно поднялась сама, сплюнула кровавую слюну на камни и... улыбнулась.

Это была не улыбка леди. Это была улыбка человека, который упал на самое дно, разбился о камни, но отказался там остаться. В моих новых, небесно-голубых глазах не было ни страха, ни жалости к себе — только тихая, несгибаемая сталь. Та самая, которая не ломается, сколько бы раз её ни били.

Борк замер. Его рука повисла в воздухе. В его взгляде мелькнуло узнавание.

Он увидел во мне не сломленную аристократку и не капризную подопечную Морвена. Он увидел воина, который упал на самое дно, разбился о камни, но отказался там остаться. В моих глазах не было ни страха, ни жалости к себе — только тихая, несгибаемая сталь.

— Еще раз, — тихо сказал он. И в его голосе впервые не было жалости. Только тяжелое, мужское уважение.

С того дня между нами возникло немое взаимопонимание. Мы стали братом и сестрой по оружию — двумя калеками, которые ковали себя в горниле боли, чтобы однажды