Я шагаю по судьбе - Владимир Сергеевич Малышев

потерей в окладе. Больше всего меня расстраивало то, что жена была огорчена. После этого я раз и навсегда решил: не буду рассказывать близким ни о каких коллизиях своей карьеры, чтобы их не волновать. Так и повелось, на все вопросы отделываюсь общими словами. Позитивно, вежливо и ни о чем. Спасибо, мол, нормально, ничего особенного… Такой вот жизнь преподала «урок житейской мудрости».

Впрочем, не заставили себя ждать и другие уроки.

Буквально через пару месяцев, как начал я работать в Госкино, прохожу мимо Министерства просвещения… Вдруг подумалось: дай зайду, навещу сослуживцев, все-таки три года с ними работал, они ко мне, в сущности, очень хорошо относились… Что ж, зашел, проведал, иду по коридору назад, вижу – дверь в кабинет начальника открыта, он – за своим столом, никого больше.

Решил заглянуть – поприветствовать его, а заодно извиниться. Принял он меня неожиданно тепло. Поговорили, объяснились… Начальник прямо оттаял, заулыбался. Да и мне ощутимо легче стало – ведь я от этого человека три года видел только добро.

Но вот что интересно. С тех пор прошло буквально два-три месяца – и вдруг заболел мой первенец, годик ему был. Сильно простудился где-то, начал приступами задыхаться. Мы в Тучково тогда жили – а какие там врачи? Отвезли жену с сыном на скорой в Рузу… И я вспомнил вдруг, как мой бывший начальник, к которому летом мириться заходил, несколько раз при мне звонил главврачу областной больницы, просил помочь кому-то… Кинулся к нему: «Помогите! Сын тяжело заболел!» (Причем нисколько здесь не преувеличивал, чувствовал, что может быть самый печальный исход.) Вскоре профессор из московской больницы, «светило» по легочным делам, перезвонил сначала мне, потом – лечащему врачу в Рузу, расспросил обо всем, проконсультировал, фактически назначил курс лечения. Сказал, что, если будет ухудшение, он сам приедет…

И сын пошел на поправку. Когда он выздоровел и немного окреп, отправили его в подмосковный легочный санаторий на месяц. И тьфу-тьфу-тьфу – сорок лет уже прошло, сын здоровый, спортивный мужчина, отец шестерых детей. Тогда сужение трахеи, что ли, у него произошло после простуды.

Этот случай мне послужил еще одним поучительным «уроком жизни». Всегда, при любых разногласиях с людьми (в том числе с начальством и с подчиненными) следует быть сдержанным и осмотрительным в поступках и словах, никогда не доводить до конфликта, не давать волю эмоциям. А если уж не сдержался, наговорил сгоряча кому-то дерзостей и глупостей – поостынь: был неправ, пойди и извинись, восстанови человеческие отношения. И не для «перестраховки». Прежде всего для душевного равновесия – в себе и в другом человеке. То есть в людях, в мире.

И сыновьям, когда они только входили в профессию, я говорил: в аппаратных играх не бывает окончательных победителей. Иногда всё вроде бы «железно» и навечно решено, а малость подождешь, смотришь – снова всё переменилось. И еще не раз перевернется с ног на голову, и обратно.

Также в качестве яркой иллюстрации приходит на ум история, которая случилась со мной в самом начале 90-х. Тогда, возглавляя Госфильмофонд, я добился его отнесения к «особо ценным объектам культурного наследия России». Председатель Госкино, с утра услышав по радио, что Верховный Совет вынес постановление отнести Госфильмофонд к этой почетной категории, не на шутку рассердился. Ведь данное решение означало, что финансирование Госфильмофонда будет осуществляться напрямую из Минфина, а не через Госкино. По сути, это означало нашу независимость. Поэтому понравиться там это не могло.

А между тем Госфильмофонд – крупнейший киноархив мира. Со своим неоценимым наследием, с большим международным авторитетом. И вот он, с моей легкой руки, из-под «крыши» Госкино отчалил. Отныне директор фонда не был подчинен начальству Госкино и назначался председателем Правительства РФ. При этом зарплаты у наших сотрудников выросли на 50 процентов!

Конечно, кое-кто в Госкино был этим фактом сильно раздражен. На какое-то время контакты с ними прекратились… Проходит месяц. Думаю, дай-ка в Госкино заеду.

Приезжаю, захожу к председателю и после нескольких дежурных фраз напрямую ему говорю:

– А на что вы сердитесь? Вот посмотрите – Госкино получает на весь кинематограф разве что 20 процентов от необходимого бюджета, который вы у государства запрашиваете. А с нашим уходом с вас снята нагрузка хотя бы по Госфильмофонду. То есть вы не просто ничего здесь не теряете, а приобретаете скорее! По всем другим вопросам, смею вас заверить: пока я там работаю, а вы – председатель Госкино, всегда будем идти навстречу. Что ни посчитаете необходимым от Госфильмофонда получить, всегда получите. И вообще все вопросы решим. Никакого зазнайства после получения самостоятельности у меня нет. Мы с вами кинематографисты, давно в этой профессии, всегда поймем друг друга.

В этой доброжелательной, миролюбивой тональности и прошел весь разговор. Потом даже поужинали вместе.

И что бы вы думали? Через какие-то четыре месяца выходит новый закон, который обязывает каждую федеральную организацию внести в свой устав определенные изменения. Вся закавыка для нас была в том, что проект нового устава должен был направлять в правительство председатель Госкино. Тем самым он получал право вычеркнуть всю нашу самостоятельность.

Но, когда я приехал с этим видоизмененным уставом к председателю, он подписал его без лишних слов. Не приди я тогда с миротворческой миссией, не установи контакт – и через четыре месяца одним росчерком пера были бы сокрушены независимость и благополучие Госфильмофонда! Мало того что председатель Госкино вернул бы Госфильмофонд под свой контроль – там был бы назначен другой директор.

Подобные «уроки жизни» недвусмысленно говорят о том, что свою гордыню всегда следует обуздывать. Этот расхожий в России порыв: «Да плевал я на всех!» – ни к чему хорошему не приводит.

Вспоминается еще такой случай. В должности замначальника репертуарного отдела Госкино СССР мне приходилось вести административную работу – готовить всяческие документы, приказы, проекты постановлений… А кроме того, отвечать на письма трудящихся. На протяжении 7 лет необыкновенно пространные письма присылал нам один инженер из Свердловска. Раз в неделю получали от него послание страниц на двадцать. Например, такое: «Вчера я посмотрел американский фильм, а там еврейская актриса! Как вы могли допустить, чтобы такой фильм попал на советский экран?! Вы что, других серьезных лент ниоткуда уже не получаете?!» И еще двадцать страниц подобного бреда. Но мы были обязаны отвечать на все письма. В конце концов, повинность готовить ответ кинолюбителю из Свердловска была разделена между несколькими отделами. Неделю на его письма отвечал один сотрудник, вторую неделю – другой…

Разумеется, мы сделали в Свердловск запрос. Нам