Я шагаю по судьбе - Владимир Сергеевич Малышев

ответили, что автор писем давно под наблюдением психиатров, но не опасен для окружающих. Работает инженером. Пришлось снова отвечать на письма неопасного сумасшедшего. А попробуй не ответить! За это тогда сильно наказывали, вплоть до увольнения с работы. Шел 1983 год, период «развитого социализма», никакой горбачевской перестройкой пока и не веяло. Но как-то, когда в очередной раз до меня дошла очередь отвечать инженеру, подумалось – ну задолбал, и так много работы! – сунул письмо в нижний ящик стола и забыл про него. Вроде бы ничего – тишина… Месяца четыре прошло, но вот иду от метро на работу, летний день такой хороший, солнышко, настроение отличное… и вдруг вспоминаю про это письмо. То есть вспоминаю, что так и не ответил. Придя на работу, сразу письмо нахожу, буквально за 15 минут (чистая импровизация!) накатываю ответ на страницу. Завершаю благодарностью кинолюбителю за столь внимательное отношение: мол, ваши предложения и замечания, конечно, будут учтены, желаем вам успехов и того-сего… Запечатываю в конверт, отправляю.

Проходит день, приезжает из Госкино начальник Главка, сразу вызывает меня. Он уже навел справки, кто должен был на письмо инженера ответить. Выясняется, что этот товарищ, не получая от нас долго ответа, настрочил письмо в ЦК КПСС, те, в свою очередь, сделали запрос председателю Госкино СССР. А тот уже поинтересовался у нашего начальника Главка: что у вас там за ерунда?!

Хоть это и покажется сегодня кому-то смешным, но так было! Если ты готовишь справку в ЦК и пропустил букву или ошибся с падежами, мог вылететь с работы моментально за невольную описку. Вот почему меня сегодня просто умиляет, когда мне поступают иногда послания, где путают отчество или неправильно указывают должность. Я думаю: ребята, ну откуда же вы беретесь, такие дурачки? Подаете письмо с просьбой – неужели вам совсем неважно, какое оно произведет впечатление? Ладно, такие, как я, улыбнутся и все-таки вникнут в ваш вопрос, а какой-то чуть более нервный, придирчивый или спесивый начальник это письмо сразу выбросит. «Если просителям лень даже узнать, как меня зовут и как грамотно звучит моя должность, мне-то зачем на них тратить время? Тем более что сразу видно – люди безответственные, легкомысленные». И эта логика вполне понятна.

Поэтому нас муштровали, будь здоров. Прежде чем отправить справку в ЦК, ее нужно было завизировать у замначальника отдела, потом – у начальника отдела, затем – у замначальника Главка. То есть несколько раз эта справка редактировалась, буквально вылизывалась, потом поступала к начальнику Главка, и только после этого ее везли к зампреду.

В итоге начальник Главка говорит мне:

– Слушай, что за проблема у тебя с тем психом из Свердловска? Запрос из ЦК пришел, срочно ответь!

Говорю:

– Я ответил.

– Как ответил?

– Как на духу, ответил!

– Вот как… Ну-ка, напиши об этом справку и к ней приложи копию твоего ответа!

Тут же пишу, что на письмо из Свердловска мной дан ответ и копию ответа прилагаю. Единственное, в чем слукавил, – не проставил число… И всё прокатило. Меня не уволили, даже выговора не получил, но из этого случая вынес очередной урок: если вдруг ни с того ни с сего, беспричинно, казалось бы, в твою голову приходит какой-то сигнал, даже не связанный с тем, чем ты сегодня занимаешься, – нельзя от него отмахиваться. Я еще неоднократно в этом убеждался. И старался своевременно на эти сигналы реагировать.

Уверен, подобная интуиция есть у каждого. Но не все и не всегда принимают ее во внимание. Вот и у меня однажды случилась промашка.

Середина 80-х. В составе делегации от Госкино СССР должен был вылететь в Северную Корею для покупки бессмертных шедевров северокорейского кино. Но перед самым вылетом заболел ангиной. Причем заболел очень сильно. Температура от 39 до 40 держалась. Позвонил коллегам, предупредил, что лететь не смогу. На что мне ответили: «Если ты не полетишь, то больше тебя в состав заграничных делегаций включать не будут. Потому что сгорит билет, на который потрачена валюта. И твоя карьера во многом будет закончена».

Жена начала делать уколы, сбивать температуру. Горло болело адски, практически не мог ни глотать, ни толком говорить. К вечеру удалось сбить температуру до 37°. Тем не менее понимал: лететь невозможно, очень рискованно. Решил, пока нет особо высокой температуры, съездить на такси в аэропорт и отдать билет коллегам. Перед самым выездом, когда такси уже было заказано, температура снова поднялась выше 39, и я сказал жене: «Срочно делай мне очередной укол!» Сначала она возражала, понимая, как это опасно, но все-таки взяла новую ампулу. От волнения согнула иглу, только со второй попытки укол сделала.

Минут через сорок температура снизилась, и я сел в такси. Надо сказать, от Балашихи до Шереметьева – не ближний свет… В аэропорту, найдя своих, сразу начал объяснять старшему группы, что уже сильно разболелся и, к сожалению, лететь не могу… На что он резонно возразил:

– Уж коли ты доехал до аэропорта, глупо поворачивать на полдороге! Подумай сам, сейчас ты будешь возвращаться часа три, а это почти половина пути до Кореи. Давай собери волю в кулак, полетим!

Проявив не столько волю, сколько слабоволие (как понимаю теперь), поднялся на борт самолета. Упав в кресло, сразу попросил стюардессу принести теплого чая с лимоном. Так и «гонял чаи» всю дорогу…

Прилетели в Пхеньян только утром. Нас поселили в шикарный отель на каком-то острове, специально построенный для иностранных делегаций, покормили. Всем предложили отдохнуть с дороги. Как только старший нашей группы сообщил им о моей болезни, принесли каких-то корейских лекарств, в виде шариков (видимо, что-то из трав), и я принялся их глотать. Таким образом, день продержался. Под вечер, когда мы расстались и разошлись по своим номерам, надо сказать, очень роскошным, опять проглотил перед сном очередной шарик и лег в кровать…

Но буквально часа через три, в середине ночи, проснулся – горло болело ужасно, сглотнуть было почти невозможно, я весь горел… В комнате было не то чтобы темно – шторы не задернуты, стоял такой серый полумрак…

И вот лежу на огромной кровати, метра три в ширину, с открытыми глазами. Немножко приподнялся на подушке, прислонившись к спинке. Вдруг (причем я всё прекрасно сознаю) отворяется дверь, входят по трое двумя рядами женщины – все в длинных темно-коричневых платьях с белыми воротничками и в заостренных белых головных уборах. Наверно, в каких-то иностранных фильмах таких видел, поэтому сразу понял, что это католические монахини. Вошли они с зажженными свечами в руках,